Грань между смехом и бездной: загадка шутовского ремесла
1532 год, узкие улочки старинного испанского города Бехар. Воздух неподвижен в предвечерней жаре. Внезапно тишину нарушают крики и звон клинков. Неизвестные нападают на дона Франсеса де Суньигу, наносят ему несколько ран и скрываются в лабиринте переулков. Истекающего кровью пятидесятилетнего идальго приносят домой. Навстречу выбегает встревоженная жена: «Что случилось, сеньор?» Он смотрит на нее усталым взглядом и роняет: «Пустяки, сеньора. Просто убили вашего мужа».
В Бехаре дон Франсес занимал важный пост главного альгвасила – стража порядка, блюстителя закона. Ирония судьбы: всего за десять лет до этого рокового дня он жил при дворе могущественного императора Карла V и делал все возможное, чтобы этот самый порядок нарушать. Ибо тогда Франсес де Суньига был шутом. Придворным шутом Его Императорского Величества.
При слове «шут» воображение услужливо рисует знакомый образ: колпак с бубенцами, нелепый наряд, лицо под маской вечной улыбки, скрывающей печаль и ранимую душу. Эдакий трагикомический Пьеро, сыплющий остротами и афоризмами. Такие шуты, растиражированные массовой культурой, похожи на безликие сувениры: предсказуемые, пресные, пустые. Они кочуют со страниц фэнтези-романов вслед за Типичными Принцессами и Типичными Трактирщиками – удобные сюжетные функции, лишенные плоти и крови. Но настоящие шуты прошлого – те, что действительно смешили и ужасали королей, те, чьи слова могли стоить головы им самим или их врагам, – были совсем иными. Они походили на своих безликих потомков не больше, чем матерый волк похож на болонку. Именно об этих, настоящих, и пойдет речь.
Когда именно зародилась эта странная социальная роль – придворного или народного насмешника – сказать сложно. Но ее следы обнаруживаются в самых разных культурах и эпохах. Даже в ныне существующих традиционных обществах, например, у некоторых индейских племен Северной Америки или народов Африки, есть фигуры, которых мы бы назвали шутами или ритуальными клоунами. У индейцев пуэбло в Нью-Мексико существовало особое тайное общество «кошари», или «делателей радости». Во время религиозных праздников члены этого братства имели право и обязанность развлекать соплеменников, зачастую весьма грубыми и непристойными шутками, пародируя всех и вся, включая вождей и жрецов. При этом они пользовались полной безнаказанностью. Интересно, что функции этих «делателей радости» не ограничивались смехом: в обычное время они же выступали в роли своего рода нравственной полиции, выискивая и сурово наказывая тех, кто нарушал племенные обычаи и табу. Парадокс? Ничуть. Шут по своей природе – существо пограничное, балансирующее на грани дозволенного и запретного, порядка и хаоса. Он тот, кто переворачивает мир с ног на голову, чтобы остальные не теряли головы в рутине повседневности.
Возможно, корни шутовства уходят еще глубже – в пласты универсальной мифологии, общей для всего человечества. Фигура шута поразительно напоминает архетипического трикстера (англ. trickster – обманщик, ловкач). Трикстер – это мифологический персонаж, нарушитель правил, насмешник, плут, иногда божество, иногда культурный герой, иногда просто хитроумный пройдоха. Классические примеры – скандинавский бог Локи, изменчивый и коварный; древнегреческий Гермес, покровитель торговцев, воров и путников, ловкий посредник между мирами; китайский царь обезьян Сунь У-кун, неугомонный бунтарь; Койот или Ворон в мифологии североамериканских индейцев.
Трикстер амбивалентен по своей сути. Он несет в себе одновременно и разрушительное, и созидательное начало. Он нарушает установленный порядок, осмеивает авторитеты, вносит хаос и неразбериху, но тем самым он расшатывает застывшие формы, обновляет мир, придает ему динамику, свежесть, непредсказуемость. Он сам – воплощение непредсказуемости. Трикстер – это, говоря словами гетевского Мефистофеля (который сам является блестящим воплощением трикстера), «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». И исторический шут, безусловно, наследует многие черты этого древнего архетипа.
Как и большинство архаических божеств или духов, трикстер редко бывает милым и привлекательным. Ему свойственны жестокость, цинизм, игра на грани фола, полное отсутствие моральных ограничений в привычном нам смысле. И традиционный шут – жил ли он при дворе китайских императоров династии Тан, в Московии времен Ивана Грозного или в ренессансной Европе – унаследовал эти черты. Его юмор часто был груб и беспощаден, его выходки – рискованны и вызывающи.
Колпак, марот и пестрое платье: атрибуты и статус придворного изгоя
Становясь шутом, человек как бы добровольно (или вынужденно) ставил себя вне рамок общепринятых норм и правил. Он становился узаконенным изгоем, которому дозволялось то, что не дозволялось никому другому, – говорить правду в лицо сильным мира сего, осмеивать святыни, нарушать этикет. Некоторым счастливчикам удавалось найти себе теплое место при дворе монарха или вельможи, где их талант ценили, а выходки терпели. Но таких были единицы. Большинство шутов, скоморохов, паяцев, жонглеров вели бродячую жизнь, оставаясь гонимыми и презираемыми властью. Им запрещали появляться в городах, их лишали гражданских прав, любой мог безнаказанно избить или даже убить их. Легендарный Тиль Уленшпигель, символ народного юмора и плутовства, – яркий пример такого вольного шута-бродяги (хотя памятник ему почему-то поставили не в родной Фландрии, а в немецком Мёльне). Лишь народная молва и суеверия иногда служили им защитой: шут часто воспринимался как существо «не от мира сего», отмеченное печатью божественного или дьявольского безумия, находящееся под покровительством (или проклятием) иных, сверхъестественных сил. Убить юродивого или шута считалось дурной приметой.
Свою особость, свою «инаковость» шуты часто подчеркивали внешним видом. Привычный нам образ западноевропейского шута – колпак с ослиными ушами или бубенцами, пестрый костюм из лоскутов контрастных цветов (часто желтого и зеленого), фестончатый воротник, узкие штаны-чулки – окончательно сформировался лишь к XV веку. К этому времени шутовство при дворах уже стало профессиональным ремеслом, и костюм служил своего рода униформой, знаком принадлежности к цеху.
Но и ранее внешний облик шута нес глубокий символический смысл. Сама его пестрота, асимметрия, сочетание несочетаемого отражали двойственную природу шута, его пограничное положение между мирами, между смехом и слезами, мудростью и безумием. Часто на роль шутов выбирали людей с физическими недостатками – карликов, горбунов, калек, уродцев. В средневековом сознании такие люди также воспринимались как существа на грани миров, отмеченные судьбой, способные видеть то, что скрыто от обычных глаз. Шут в пестром наряде, одновременно благословенный и проклятый, мог быть и козлом отпущения, на которого символически возлагали грехи общества, и талисманом, приносящим удачу своему господину, и провидцем, способным предсказать будущее или предостеречь от опасности.
Неотъемлемым атрибутом европейского шута был марот (marotte) – короткий жезл, увенчанный резной головой смеющегося паяца, часто с бубенцами. Это был не просто шутовской «антискипетр», пародия на символ королевской власти. Марот был для шута чем-то большим – спутником, собеседником, альтер эго, партнером по представлениям. Шут разговаривал с маротом, спорил с ним, доверял ему свои тайны. Некоторые исследователи видят в мароте отголосок древних языческих верований. Они указывают на поразительное сходство шутовского марота с ритуальными жезлами, изображавшими духов-покровителей рода или домашних божков у разных народов (например, у славян – фигурки домовых). Эти древние идолы часто представляли собой палку со скульптурной головой наверху. Если принять гипотезу о связи шута с миром духов, с сакральным знанием, то марот действительно мог восприниматься не просто как игрушка, а как символ связи с потусторонними силами, напоминание о той мудрости и власти, что скрывались за маской дурачества. Впрочем, этот символизм не всегда спасал реальных шутов от гнева сильных мира сего.
Короли на час: Шут и изнанка власти – от карнавала до трона
Лишь несколько раз в году наступало время, когда власть шута становилась почти абсолютной, а его проделки – совершенно безнаказанными. Это были дни всенародных празднеств, карнавалов, «праздников дураков».
Начиная с XII века «празднества глупцов» (festa stultorum, fatuorum) приобрели огромную популярность в Европе. Особенно охотно их отмечали те, кто в обычной жизни находился на нижних ступенях социальной и церковной иерархии: младшие клирики, монастырская братия, школяры и студенты-ваганты. Чем строже были повседневные правила и запреты, тем с большим наслаждением их нарушали в эти дни «перевернутого мира».
Поначалу такие гуляния приурочивались к рождественскому циклу праздников (от дня Святого Стефана 26 декабря до Богоявления 6 января) или к Пасхе. Позже главным шутовским фестивалем стал предпасхальный Карнавал (от лат. carne vale – «прощай, мясо»).
В эти дни соборы и площади европейских городов превращались в арену невообразимого балагана. В храмах устраивали пляски, пели непристойные песни, переодевались в женские одежды или звериные шкуры, носили маски. Пародировались церковные обряды: вместо ладана кадили кусками старых подошв, вместо святого причастия ели кровяную колбасу прямо у алтаря. Избирался «епископ дураков» или «папа шутов», который въезжал в церковь верхом на осле, сидя задом наперед и держась за хвост вместо посоха.
Кульминацией праздника часто становилось избрание «короля дураков» или «господина карнавала». Этот «король на час» получал символическую власть над городом или общиной. Все это сопровождалось необузданным весельем, пирами, играми, уличными шествиями. Конечно, такие «дурачества» не везде проходили одинаково бурно, и официальные власти – как церковные, так и светские – относились к ним без особого восторга, периодически пытаясь их ограничить или запретить. Например, собор в Коньяке в 1260 году издал специальный канон, запрещающий «танцы, кои обычно в День избиения младенцев… устраиваются», и избрание «епископов на этом празднестве», так как это «поводом для смеха и осмеяния епископского достоинства является».
Тем не менее, эти праздники были глубоко укоренены в народной культуре и выполняли важную социальную функцию. Это была возможность для «выпускания пара», психологической разрядки в обществе, где жизнь большинства людей была тяжела и строго регламентирована. Карнавал позволял временно сбросить социальные маски, побыть кем-то другим, перевернуть иерархию с ног на голову. Популярный средневековый образ Колеса Фортуны напоминал: судьба изменчива, сегодня ты наверху, завтра – внизу. Карнавал был воплощением этого принципа, моментальным переворотом «из грязи в князи» и обратно. В этом ритуальном хаосе был и более глубокий, возможно, не всегда осознаваемый смысл: обновление мира через временное разрушение старого порядка.
Однако игра в переворачивание имела и опасную сторону. «Короля дураков» не только чествовали, но и публично осмеивали, издевались над ним – а через него и над теми, кого он пародировал, над реальными правителями, чья власть в обычное время была неприкосновенна. Иногда власти смотрели на это сквозь пальцы, иногда – жестоко наказывали. На Руси, где «игры в царя» также были популярны (скоморохи мастерили себе короны с павлиньими перьями), реакция могла быть особенно суровой. В 1666 году в Твери во время масленичного маскарада избрали таких потешных царей. И хотя атрибуты власти были шутовскими (воронки вместо венцов, лукошки вместо барабанов), власти усмотрели в этом крамолу и самозванство. Участников били кнутом «нещадно», отсекли по два пальца на правой руке и сослали с семьями в Сибирь. Грань между игрой и бунтом всегда была тонкой.
Но если одни шуты становились королями лишь на время карнавала, то другие могли сделать вполне реальную и головокружительную карьеру при дворе, обретя подлинное влияние и власть. Правда, и финал такой карьеры мог быть не менее головокружительным – в прямом смысле слова.
Маски и судьбы: Истории придворных насмешников – от Суньиги до Шико
Вернемся к Франсесу де Суньиге, чья трагическая гибель открыла наш рассказ. Его судьба во многом типична для придворного шута, достигшего вершин власти и поплатившегося за свою дерзость.
Как и многие его «коллеги по цеху», Франсес начинал как человек незнатный – он был портным. Знатную фамилию де Суньига он получил от своего патрона, герцога Альваро де Суньиги, у которого служил. Это была распространенная практика: шуты часто принимали имя или титул своего господина, придумывали себе шутовские гербы и пышные, абсурдные родословные, хвастаясь вымышленными владениями. Герцог ценил остроумие своего шута и возил его с собой по всей Испании, в том числе и ко двору молодого императора Карла V. В конце 1522 года император заметил талантливого насмешника и приблизил его к себе. Следующие шесть лет Франсес де Суньига провел при троне одного из самых могущественных монархов Европы. Это был невероятный взлет для человека его происхождения, к тому же, по некоторым данным, он был из семьи «новых христиан» – евреев, недавно обращенных в христианство, чье положение в Испании того времени было весьма непростым.
Именно при дворе Суньига начал работу над своим главным трудом – «Бурлескной хроникой императора Карла V», книгой, наделавшей много шума. Она была написана в форме писем к разным знатным особам и представляла собой едкую сатиру на придворные нравы. «Хроника» ходила в списках, ее зачитывали вслух и тайком цитировали, ею возмущались, ее боялись. Суньига с беспощадной откровенностью высмеивал тщеславие, глупость, жадность и лицемерие придворных, не щадя ни герцогов, ни кардиналов, ни даже самого императора. Он пародировал популярный в то время жанр исторических хроник, которые обычно начинались от сотворения мира и возводили родословную описываемых лиц к библейским или античным героям. Суньига делал то же самое, но с издевкой: «Тит Ливий в одном письме сообщил дону Гутьерре де Фонсеке, жителю Торо…», а «царь Соломон разослал свои предписания и порицания в Вальядолид и Толедо».
Его сравнения были грубы, но убийственно точны (по меркам того времени): «граф напоминал хорька, больного ангиной», «герцог похож на гениталии старого быка». Доставалось всем. Неудивительно, что врагов у Суньиги было предостаточно. В той же «Хронике» он жаловался императору: «Только подумать, сеньор император, скольких друзей я потерял и скольких врагов приобрел, и сколько нагоняев получил в наказание. Герцог де Бехар меня в упор не видит… маркиз де Сенете мне угрожает… мсье де Лахао клянется мне отомстить, а Санчо Браво меня бьет. Господи, помоги мне!»
И это было типично для придворных шутов. Обладая привилегией говорить правду (или то, что они считали правдой) в лицо сильным мира сего, они постоянно рисковали. Их могли избить пажи (как дурачка Кайетта при дворе Людовика XII), на них могли наслать убийц (как на китайского шута Дин Сяньсяня, которого спас лишь император Шэнь-цзун от гнева первого министра Ван Аньши). Иногда правители даже приставляли к своим шутам охрану.
Но роль шута не сводилась к критике и развлечению. Умный и преданный шут часто становился доверенным лицом государя. Ему поручали тайные миссии, использовали как гонца к врагам, доверяли секреты, которые нельзя было записать на бумаге. Знаменитый шут французских королей Шико служил своему господину Генриху III своего рода живой «записной книжкой».
История Шико (настоящее имя Жан-Антуан д’Англере) сама по себе необычна. Урожденный дворянин-гасконец, он начал карьеру как военный, храбро сражался, занимал важные посты при королях Франциске II и Карле IX. Но затем, по неясным причинам, оказался в роли придворного шута при Генрихе III и его преемнике Генрихе IV. При этом он не был шутом в классическом понимании – скорее, доверенным советником, острословом, хранителем тайн. Ему доверяли управление замком Лош, он участвовал в религиозных войнах на стороне католиков и даже получил дворянский титул за свои заслуги. Пьер де Л’Этуаль писал о нем: «Король любил этого человека… и не находил в его словах ничего дурного; именно поэтому ему сходили с рук все его причуды». Погиб Шико тоже не как шут, а как воин: при осаде Руана он взял в плен графа Анри де Шалиньи, но из благородства не отобрал у него шпагу; граф, узнав, кто его пленитель, нанес Шико смертельную рану.
Шут мог быть не только критиком, советником или шпионом, но и своего рода психотерапевтом для своего монарха. Жизнь правителя полна стрессов и тяжелых решений. Вовремя сказанная шутка могла разрядить обстановку, помочь взглянуть на проблему под другим углом, позволить изменить ошибочное решение, не теряя лица. Иногда шут буквально заслонял господина своим телом или принимал удар на себя. Самая трагическая история такого рода – судьба китайского шута Шэня Цзяньгао при императоре Ле-цзу (X век). Когда император решил отравить своего слишком влиятельного министра Чжоу Бэня и подал ему на пиру чашу с ядом, министр заподозрил неладное и предложил императору обменяться чашами в знак доверия. Император оказался в безвыходном положении. И тогда шут Шэнь Цзяньгао выхватил обе чаши, осушил их и выбежал из зала. Император тайно послал ему противоядие, но было поздно – шут умер, спасая честь и, возможно, жизнь своего государя.
Судьба самого Франсеса де Суньиги, несмотря на покровительство императора, тоже сложилась непросто. Его дважды изгоняли от двора за слишком едкие шутки, но он возвращался. Третье изгнание оказалось последним. Он поселился в Бехаре, получил должность альгвасила, но прошлое его не отпустило. Оскорбленные вельможи нашли способ отомстить. Его гибель от рук наемных убийц – увы, не исключение, а скорее правило для тех, кто осмеливался играть с огнем шутовской правды. Рассказывают, что когда Суньига умирал, его навестил друг, тоже шут, Перико де Айала. «Брат дон Франсес, – сказал он, – умоли Господа на Небесах смилостивиться над моей бедной душой!» Суньига взглянул на него и прошептал: «Привяжи мне нитку на мизинец, чтобы не забыл». И с этими словами умер.
Отражения в кривом зеркале: шут в искусстве и фантастике
Образ шута – сложный, многогранный, притягательный – давно перешагнул границы истории и прочно обосновался в искусстве и литературе. Во многом этому способствовал гений Шекспира, создавшего целую галерею незабываемых шутовских персонажей: остроумный и меланхоличный Фесте в «Двенадцатой ночи», трагический Шут в «Короле Лире», философствующий Оселок в «Как вам это понравится», грубоватый Лаунс в «Двух веронцах». Именно Шекспир задал высокий стандарт изображения шута – не просто комического персонажа, но и носителя мудрости, критика нравов, зеркала, отражающего безумие мира.
В последующие века образ шута не раз вдохновлял писателей, художников, композиторов. Вспомним хотя бы оперу Верди «Риголетто», основанную на драме Гюго «Король забавляется», или знаменитые портреты придворных карликов и шутов кисти Диего Веласкеса.
Не обошла своим вниманием фигуру шута и фантастическая литература. Правда, здесь его образ часто упрощается, сводится к нескольким узнаваемым типажам. Чаще всего встречается тот самый «шекспировский» шут – верный спутник главного героя, мудрец под маской дурака, резонёр, который может и поддержать в трудную минуту, и отпустить едкую шутку, и героически погибнуть, спасая друзей. Таких персонажей немало, хотя зачастую они играют вспомогательную роль.
Однако со временем писатели-фантасты начали исследовать и другие грани шутовского архетипа, связанные с его пограничным положением между порядком и хаосом, светом и тьмой. Шут как воплощение хаоса, разрушительного начала – эта тема ярко проявилась в образе чудовищного клоуна Пеннивайза из романа Стивена Кинга «Оно». Хотя под личиной клоуна скрывалось древнее зло, именно этот образ стал символом иррационального ужаса. Другой знаковый пример – Джокер, архивраг Бэтмена. Классический шут-трикстер, безумец без прошлого, чье лицо – вечная застывшая маска, он несет разрушение и анархию не ради выгоды, а ради самой игры, ради нарушения всех правил. Его подруга Харли Квинн, также носящая шутовской наряд, – еще одно воплощение этой темной, хаотической стороны шутовства. Притягательность и ужас таких персонажей – в их непредсказуемости, в их существовании вне рамок привычной морали.
Но шут может быть и фигурой трагической, романтической. Отстраненный от мира, непонятый, несущий в себе тайную мудрость или скрытую боль – такой образ тоже нашел свое воплощение в фантастике. Достаточно вспомнить загадочного Шутня из «Обреченного королевства» Брендона Сандерсона или, конечно же, Шута из знаменитого цикла Робин Хобб о Видящих – одного из самых сложных и глубоких шутовских персонажей в современной фэнтези.
Случается, хоть и редко, что шут становится главным героем повествования. Яркий пример – роман Кристофера Мура «Дурак», представляющий собой остроумный, нецензурный и неожиданно трогательный пересказ «Короля Лира» с точки зрения шута по имени Карман. Муру удалось приблизиться к духу настоящего, не театрального шутовства – с его грубостью, прямотой, смешением трагического и комического.
В чем-то шуты действительно были сродни жрецам или пророкам. Всю свою жизнь, балансируя на грани, они напоминали окружающим о сложности и неоднозначности мира, о том, что любой порядок хрупок, а хаос – неотъемлемая часть бытия. Они были зеркалом, отражавшим пороки и глупость сильных мира сего, и громоотводом, принимавшим на себя удары общественного недовольства. Менялись эпохи, костюмы, маски, но сама суть шутовства – говорить правду сквозь смех, бросать вызов устоям, быть одновременно мудрецом и безумцем – осталась неизменной.