Пожары были страшным бедствием для «деревянной» России XVIII-XIXвв. Борьба с ним была важнейшей функцией, как общества, так и власти. Особенно это касалось таких крупных и промышленно развитых населенных пунктов, каким было село Иваново уже в начале XIX в. Поэтому, когда 18 мая 1817 г. в главной вотчинной конторе гр. Д.Н. Шереметева было принято решение об организации отдельной сельской полиции в с. Иванове, то была учреждена и должность брандмейстера, на которую был назначен подпоручик Г.М. Ивашутников с жалованием 300 руб. в год.
Однако, уберечься от «пожарного нещастия» все же не удалось. 26 июня 1819 г. в 3-м часу полуночи в доме московской купчихи 2-й гильдии В.Е. Грачевой, где квартировал бывший управляющий ивановской вотчиной поручик Я.Я. Гофман, неизвестно от чего вспыхнул пожар, в ходе которого сгорел весь двор, баня и кровля дома.
Гофман был отставлен от управления вотчиной по просьбе ивановских крестьян за «истязания, гонения и разные жестокости». Для «обревизования разных беспорядков», произведенных Гофманом в селе, из вотчинной канцелярии в Иваново был направлен коллежский советник Ф.А. Квиберг. 20 мая 1819 г. он донес в Санкт-Петербург, что Гофман уличен «в своевольных поступках», а также в «дерзости, беспорядках и легкомыслии» и рекомендовал снять его с должности. 6 июля Гофман жаловался в Санкт-Петербург на «неправильное отстранение от должности», но 5 августа 1819 г. получил на свою жалобу отрицательный ответ.
Согласно объявлению самого Гофмана, поданному в вотчинное правление, в ночь происшествия он спал, будучи нездоров, когда услышал набат. Он вскочил и пробежал в другую горницу к жене, которая бросилась ему навстречу. Однако посмотрев на улицу, супруги пожара не заметили. Они выбежали на заднее крыльцо, с которого увидели, что сарай, где стоял их экипаж, был уже весь объят пламенем. Тушить пожар «набежало множество фабричных людей» и крестьян. Они проникли в дом, забрались в комнаты на втором этаже, отыскали там водку и вино и все выпили. Кроме того, был разбит находившийся в комнате для детей орган (из него вылетели все флейты). Хозяйничавшие в доме ивановцы «вместо подания помощи играли, надевали маски, колпаки и делали разные бесчинства».
Сам Гофман кинулся к детям в комнаты, находящиеся внизу, а оставшаяся наверху жена не могла утихомирить «помощников». Те сообщили ей, что пламя уже близко и ей следует покинуть дом. «Гофманша» находилась в таком состоянии, что позднее по поводу имущества ничего пояснить не смогла: «будучи в великом страхе и ужасе, сама себя более спасала, нежели помышляла о собственности». Когда же она выбежала на двор, рабочие «отбили замки от чуланов, от сундуков и шкапа» (где находилась шкатулка с деньгами и драгоценностями), и «начали таскать лучшее белье, скатерти, рубашки, посуду и прочее». Имущество они выбрасывали в окна со второго этажа. Множество вещей было разграблено, а посуда перебита. Общий ущерб бывший управляющий оценил в 9133 руб.
Гофман не без оснований считал ивановских крестьян своими непримиримыми врагами и полагал, что именно они подожгли дом. По его словам, некоторые из грабителей кричали, что в огонь бросить следует и его самого. Он полагал, что все вещи были бы разграблены, а сам он лишился жизни, если бы на пожар не явились солдаты из расквартированного в селе артиллерийского полка во главе с полковником Е.П. Талызиным. По его приказу они собирали выброшенные из окон горевшего дома вещи и складывали в одно место. Одним из слуг Гофмана была услышана и следующая фраза: «Жаль, что не оттуда зажгли, один бы грех, надо зажечь внизу дома, а не с сарая, чтоб остались в огне». Однако злоумышленники остались ему неизвестными, хотя в поджоге он не сомневался.
Коллегия Шуйского уездного суда в полном составе выехала в Иваново для проведения расследования по этому делу 11 августа 1819 г. Однако продолжавшееся более 4 месяцев расследование практически ничего не дало, хотя опрошены были более 600 чел. – слуги самого Гофмана, ивановские крестьяне, иногородние купцы и рабочие, представители земской и сельской полиции, солдаты и офицеры артиллерийского полка, принимавшие участие в тушении пожара и даже члены семей целого ряда действующих лиц. Из всех опрошенных показания Гофмана подтвердили лишь его слуги и несколько артиллеристов.
Цирюльник 1-й роты артиллерийской бригады сообщил, что ивановцы действительно сломали орган: «вытаскивали из него дудки и в них свистели». Он пытался помешать грабителям ломать комод, но в ответ крестьянин Е.И. Ямановский замахнулся на него топором со словами «Не ваше дело!». В итоге комод ломать не стали, а просто выкинули в окно. Полковой штаб-лекарь рассказал, что слышал внутри пылавшего дома «крик, смех, бранные слова и играние». «Пробираясь сквозь толпу черни» к семейству Гофманов, испуганно сбившемуся у своих вещей, он слышал «отголоски грубые». Еще один офицер подтвердил, что из толпы народа неслись «ругательные и насмешливые слова – за дело горит, самого бы его бросить в огонь». Сквозь выбитые в доме окна он увидел крестьян в масках, играющих на дудках, на головах их были колпаки. Прапорщик Ф.М. Искрицкий показывал, что когда артиллеристы появились на пожаре, все вещи из дома были уже выброшены на улицу, причем мебель оказалась переломана. Характерно, что «штофы и бутылки были все в целости», но оказались пустыми. Когда же он поставил у сгоревшего погреба (где хранились съестные припасы) часового, то уже упомянутый Е.И. Ямановский сказал ему: «Не твое дело распоряжаться на пожаре, обойдемся и без военных». При этом среди окружающих раздался взрыв хохота. Рассвирепевший Искрицкий отвесил Ямановскому «несколько оплеух», а когда находившийся рядом крестьянин А.А. Щибров попытался остановить офицера, тот его немедленно «подрал за волосы» и повел обоих к полковому командиру.
Сам полковник Талызин доносил, что прибыв на пожар, приказал спасать вещи из дома. Основное имущество было вынесено и лишь «маловажные вещи с небрежением были брошены из окон». Он выставил вокруг дома солдатскую цепь, и поставил караул у сваленного кучей имущества Гофмана. Ивановцам он велел поливать водой из труб стены и крыши ближайших строений, чтобы пламя не перекинулось на них. Из всех грабителей он заметил лишь мальчиков, «расхищавших овощи в огороде». Большинство офицеров и даже членов учрежденной Гофманом частной полиции поддержали его – по их мнению, едва ли кто из крестьян мог покуситься на похищение имущества, «когда находился с воинской стороны присмотр». Впрочем, до выставления караула у имущества, попыток его хищения они также не заметили.
Как уже было сказано, Гофман был уверен в виновности ивановцев, но никаких данных о конкретных преступниках не имел, поэтому обвинил в «поджигательстве» тех самых крестьян, которые по милости Талызина попали в «черную» (тюрьма при вотчинном правлении). Главный подозреваемый (Е.И. Ямановский) простодушно оправдывался, что усердно тушил пожар и спасал из дома вещи (чайную посуду, картину в раме и две скрипки), а затем и вовсе героически залез на верх дома, чтобы затушить загоравшуюся крышу. За это один из слуг Гофмана угощал его с товарищами вином из штофа, которое им пришлось пить из горла. Щибров и вовсе в доме Гофмана не был – он привез на пожар бочку воды и уже собирался ехать назад, когда вступился за Ямановского.
Никто из ивановских крестьян (а их на пожаре было 231 чел.) не подтвердил обвинений Гофмана в расхищении его имущества. Зато они обстоятельно рассказывали, каким образом тушили пожар. Брандмейстер, услышав набат, «приказал все орудия и бочки к тушению пожара изготовить» и по прибытии на пожар «народ понуждал к тушению». Крестьяне показали, что когда они прибыли тушить пожар, ворота дома Гофмана были заперты, и их пришлось ломать. Затем прибыли пожарные «машины» (они имелись у многих ивановских крестьян). Это были резервуары, оснащенные помпами, в которые заливалась вода из бочек. Они имели рукав, с помощью которого можно было направлять воду на пламя. Обычно рукавом управлял хозяин машины, качали воду его помощники. Остальные крестьяне доставляли на телегах бочки с водой и заливали ее в машины. По мнению самих ивановцев, в пожаре были виноваты домочадцы Гофмана: в его кухне регулярно ночью топилась печь «для часто приезжающих гостей». Кроме того, огонь распространялся не от сарая на заднем дворе, а с переднего двора: горел сарай при кухне. В ответ повар Гофмана показал, что в день пожара последний раз зажигал огонь в кухне за полтора часа до ночи, гостей у них в тот день не было, а все домочадцы легли спать около 11 часов вечера и по двору с огнем никто не ходил.
Никаких улик на ивановских крестьян у Гофмана не было. В результате 29 июля 1821 г. последовал вполне справедливый указ Владимирской палаты уголовного суда: поскольку его показания на ивановцев «не имеют другого основания, кроме неудовольствия его с ними», всех задержанных по этому делу было решено освободить.
Правда, подозрение суда, «что Гофман, руководимый чувствованием мести, мог быть причиной пожара» (то есть сам зажег дом), представляется преувеличением. Хотя дом и не принадлежал Якову Яколевичу, в пламени он потерял немало имущества. Вряд ли была причиной и неосторожность людей Гофмана – никто из них ночью на двор не выходил. Просто за пятилетний срок управления ивановской вотчиной импульсивный и жесткий управляющий смог нажить столько врагов, что выявить того из них, кто отомстил ему, оказалось просто невозможно…