"Если коротко — он приходил каждый день. Ни слова. Ни одного.
Просто садился на ящик у стены, смотрел на нас и уходил.
Мы не знали, откуда он. На острове, кроме нас, никого быть не могло.
Когда его не было, вспоминали, что он есть. Когда он был — не могли описать, как он выглядит.
Один раз я попробовал его сфотографировать. Получилось... что-то.
Потом всё стало сложнее. Аппаратура фиксировала всплески. Технику клинило. Радио шипело.
А он просто сидел.
Я не говорю, что это было что-то плохое. Это было другое.
И больше всего пугало не то, что он приходил. А то, что мы начали ждать."
"Остров назывался Четырёхскальный.
Маленький, голый, как ладонь, в Охотском море. Камни, мхи, пара чахлых кустов и старая деревянная будка от предыдущих полярников, с перекошенной дверью и обрывками рыбацкой сети в окне. До ближайшего материка — часа два на Ми-8, если без ветра.
Погода там стояла дикая: ветер валил с ног, туман лежал как вата, а горизонт сливался с небом. Всё было серое. И море, и небо, и еда, и лица.
Мы приехали в июне. Пятеро человек: я — радист, Панкратов — начальник экспедиции, Валера — техник, Сева — синоптик, и Щеголева — биолог, её первую командировку сразу сюда.
Ставили временный наблюдательный пункт. Метеостанция, измерения, замеры, радиосвязь, фотофиксация. Работа скучная, но нужная. В Союзе таких точек было с десяток, и каждая — в жопе мира.
Нам досталась самая глухая.
Жили в сборной бараке — два отсека, печка, нары, стол, радиостанция, склад инвентаря. Туалет на улице — фанерный короб с дыркой, с видом на океан. Питались тушёнкой и сухарями, изредка вылавливали что-то на леску — зубатку, навагу. Щеголева варила уху, Панкратов наливал по сто грамм из спецпайка. Всё как у всех.
Первые дни были обычные. Занимались установкой антенны, обустраивали пункт, писали донесения. Была одна проблема — странные помехи по эфиру. Не то чтобы редкость, но тут они были слишком регулярные. Сигнал скакал по времени, будто кто-то выходил в эфир, но не говорил.
Я проверил аппаратуру — всё в порядке. Тогда подумали: может, какие-то естественные всплески. Солнце, атмосфера, кто его знает. Зафиксировали. Подшили в журнал.
А потом он пришёл.
Он пришёл на седьмой день.
Сначала мы подумали, что это моряк с какого-нибудь судна. Иногда рыбацкие траулеры подходили к берегу в шторм. Но в тот день штиля не было, и по рации никто не звал.
Я заметил его первым. Был вечер, мы как раз заканчивали измерения. Я вышел проверить антенну, поднял голову — а он стоит. На склоне, у кромки. Метров тридцать до нас.
Стоял спокойно, как будто ждал, когда его позовут.
Не подходил. Не махал. Просто смотрел.
Я позвал Панкратова. Тот вышел, молча постоял рядом.
— Кто это?
— Не знаю.
— Может, из военных?
— Не должно быть.
Мы помахали ему. Он ничего не ответил, но медленно пошёл к бараку.
Не скажу, что мы испугались. Скорее насторожились. На острове чужаков не бывает. Просто неоткуда взяться.
Подошёл, сел на деревянный ящик у стены. Как будто его место.
Сидел молча. Минут двадцать. Потом встал и ушёл. Туда же, откуда пришёл.
Щеголева спросила, кто это был. Мы переглянулись. Не знали, что ответить. Валера сказал:
— Может, псих какой.
— С материка? — удивился Сева. — До туда два часа лету. Пешком он бы шёл неделю. И костра не видно.
— Может, наш. Потерялся.
— А документы? Радио? Где он жил всё это время?
Панкратов тогда махнул рукой:
— Утром обойдём остров. Может, поставил палатку. Если вменяемый — пойдёт с нами на связь. Если нет — сообщим в управление. Пусть забирают.
Мы не обошли.
На следующий день он пришёл снова. В то же время, та же погода. Сел на тот же ящик.
Сидел, не двигаясь. Ни на кого не смотрел, но видно было — он всё видит.
Панкратов спросил у него напрямую:
— Ты кто?
Ноль реакции.
Потом просто встал и ушёл.
Мы пошли следом. Хотели хотя бы посмотреть, куда он уходит. Но за склоном — пусто. Ни следов, ни костра, ни укрытия. Как сквозь землю.
После четвёртого дня я решил его сфотографировать. Камера у нас была — старая «Зенит». Настроил, щёлкнул.
Когда проявили — лицо вышло смазанным. Не размытым, а именно смазанным, как будто двигался. Хотя сидел он неподвижно. Фон — резкий. А он как пятно.
Панкратов сказал:
— Хватит. Не трогайте его. Пока он сидит и молчит — пусть сидит.
А я всё равно не успокаивался. Пытался вспомнить, как он выглядит. Лицо обычное, вроде. Средний рост. Вроде. Волосы... Тёмные? Или нет?
Щеголева сказала, что не может вспомнить цвет его куртки. Только то, что он был.
И правда — ты знаешь, что он был, но описать — не можешь. Как ощущение сна, но без сна.
Через неделю начались проблемы со связью.
Радиопередатчик сбивался с частоты, шумел. Как будто кто-то рядом включал мощный передатчик. Электромагнитное поле резко росло в момент, когда он сидел у стены.
Я начал фиксировать эти моменты — каждый вечер, с 18:20 до 18:50. В это время — всплеск. По приборам — чёткий пик.
Мы пытались объяснить это научно. Может, ионизация, может, какая-то редкая форма атмосферных явлений. Но всё это не совпадало.
Он приходил — всплеск. Уходил — тишина.
Панкратов сделал запись в журнале:
"Объект фиксируется ежедневно. Реакции на вопросы не даёт. Присутствие совпадает с аномальными показателями. Возможность наблюдения — оставить до выяснения".
Сева начал срываться. Его напрягало молчание.
— Я не верю, что он настоящий, — сказал он. — Это какой-то глюк.
— Вчетвером глючим, да? — ответил Валера. — И техника тоже глючит?
Щеголева предложила один раз не выходить — посмотреть, придёт ли он, если никого не будет снаружи.
На восьмой день мы сидели внутри.
Он всё равно пришёл.
Сел. Смотрел на стену.
Ушёл.
Мы начали замечать, что он стал приходить не один. То есть — мы видели одного, но каждый вспоминал, что "он сидел ближе к двери", "он был в другом свитере", "он стоял, а не сидел".
Как будто их было несколько. Или один, но каждый видел по-своему.
Фотографий стало больше, но на всех — одно и то же пятно.
Панкратов принял решение — не трогать. Не вмешиваться. Ждать окончания срока вахты.
— Наблюдаем, но не контактируем. Отчёт — сухой. Только факты.
В последнюю неделю техника стала отказывать.
Антенна ловила шум. Батареи грелись. Магнитный компас в палатке у Щеголевой развернулся на 90 градусов.
А он всё так же приходил. Садился. Смотрел. Уходил.
Когда прилетел вертолёт, мы собирались молча. Щеголева забыла чашку. Сева оставил ботинки.
Пока загружались, я всё время думал — где он. Но не пошёл проверять.
Улетали мы при облачности. Вертолёт трясло, как всегда. Никто не говорил. Только Валера, на ходу, сказал:
— А ты замечал, что он всегда уходил туда, где ни у кого не было вещей?
Я кивнул.
Больше никто этого не обсуждал.
Год спустя меня вызвали на пересдачу отчёта. В архиве не нашли ни одной фотографии объекта.
Я показал свою. Там было только серое пятно.
Начальник отдела сказал:
— Ну, мало ли. Фотоплёнка старая. Подписывать не будем.
Я спросил, получали ли они лог с радиостанции. Там были пики.
Он пожал плечами:
— Были шумы, да. Но вы же сами писали — возможны атмосферные.
Панкратов уволился через месяц после возвращения.
Сева уехал на Алтай. Валера пропал.
Щеголева писала письмо. Сказала, ей снится, как он сидит на ящике.
Но это она уже себе придумала. Я точно знаю — он не снился.
Он просто был.
И, наверное, остался."
Что думаете?