18+
Начало истории =>
Предыдущая глава =>
Глава 13. Фантомная боль
В ванной я запираюсь надолго. По привычке больше всего внимания уделяю ножкам, ведь Эрик их любит. Натираю, намываю, массажирую. Злюсь на себя за угодливость. Разбиваю пенку и погружаюсь в мыльную воду с головой.
Какого хрена я до сих пор для него стараюсь?! Он все равно сейчас не может ко мне прикасаться. Я же сама ему запретила. Ох…
Десять секунд без дыхания – и гнев отступает. Выныриваю и делаю глубокий вдох. Пенка пахнет персиками, как в детстве. Обожаю.
Горячая ванна меня расслабляет. Впервые за долгое время успокаиваюсь. Играюсь с пузырьками. Пью безалкогольное вино. Слушаю релакс-музыку без слов. Кайф.
Пара часов пролетает незаметно. Только когда вода остывает полностью, я вылезаю и накидываю на голое тело любимый халат. Он шелковый и легкий, приятно ложится на кожу. Особенно мне нравится, что ничего меня в нем не сковывает.
Эрика не слышно и не видно. Дверь в кабинет закрыта, но полоска света просачивается в коридор. Очевидно, работает. Пользуясь шансом, я заглядываю на кухню – альбом так и лежит на столе. Хватаю его, озираясь, как воришка, будто реликвию из музея краду, и смеюсь в голос. К моей удаче, никто не реагирует. Эрик, видимо, очень погружен в работу. Впрочем, как и всегда.
Меня это задевает. То, что у него есть страсть по жизни – работа, будь то бизнес или политика, а остальное – преходящее. Это для меня он главное, а я для него что? Как минимум пять лет до моего увольнения он мог спокойно держать свои чувства при себе. Да, пошлил иногда, но ни намека на что-то серьезное себе не позволил. Спохватился, только когда реально чуть меня не потерял. Но когда я есть, рядом и за него, ему как будто бы нормально. Даже сейчас, когда от нас, как от семьи, осталась одна фикция публики ради. Я тут ножки натираю в ванной, даже если бешусь на него, а Эрик работает себе в кабинете как ни в чем не бывало.
Первая и последняя любовь. Хм.
Красиво стелет. Эрик всегда умел уговаривать и убеждать людей, будь то сотрудники, бизнес-партнеры или избиратели. Ораторство у него развито хорошо: говорит ровно то, что все хотят услышать. И я ж, как чебурашка, уши развесила и тоже этому поддаюсь, волей или неволей.
Сердце ноет, словно его зашивают острой леской. Я даже сжимаюсь от фантомной боли. Она пока не физическая, но душевный спазм захватывает меня на целую минуту. Прижимаю альбом к груди, дышу через раз, усмиряю обиду.
В спальне меня ждет тишина, темнота и холодная постель. Включаю ночник, залезаю под одеяло и принимаюсь листать фотоальбом.
Маленький Эрик, деловой пухляш с челкой, меня умиляет. С детства его наряжали в костюмы, рубашки и галстуки. Практически на всех фотографиях он именно такой, в форме. И я начинаю понимать его нелюбовь к чересчур деловым костюмам. Обычно Эрик ходит в джинсах и рубашке. И лишь став политиком, перешел на костюмные брюки. Однако до пиджака и галстука все равно не дорос. Кажется, уже никогда не дорастет. Тяга к свободе сильнее.
Я улыбаюсь.
На всех ранних фотках Эрик обычно в объятиях матери, отца почти не видно. Он начинает мелькать где-то со школьных лет. И постепенно забивает всю ленту. То они хвастаются добычей – здоровенным сомом, которого десятилетний Эрик едва держит на руках, то катаются на квадроциклах по хвойному лесу, то смотрят на город через стеклянный пол небоскреба. Эрик корчит рожицы, отец ему подыгрывает. Они как две капли воды, точнее, Эрик – маленькая копия своего отца. Даже глаза у обоих фиолетовые, только у Эрика они чуть насыщеннее, как будто мутация закрепилась и усилилась.
Может, у нашей дочери они получатся совсем-совсем сиреневыми? Она будет красавицей!
Как мы будем воспитывать ее порознь? Неделя через неделю? Месяц через месяц? Или папа по воскресеньям? Как у таких детей потом с психикой? Биполярка не развивается? Ох…
Меня воспитывала только тетя Зина. Я как-то выросла без отца. И даже без матери настоящей. Не помню их вовсе. Не сильно страдала, потому что не знала, что должно быть иначе, пока не подросла. А если бы у меня папу каждую неделю отнимали или, точнее, давали его всего на пару выходных, я бы, мне кажется, каждую неделю испытывала жуткую печаль. А так нет его и нет. И не думаешь о нем. Но лишать Эрика права общаться с дочерью… Хотя чего я переживаю? Он же был чайлдфри до меня. Если правда вскроется, то ни я, ни на наша дочь этому цинику, скорее всего, нужны не будем. И дилемма пропадет сама собой. Чего я терзаю себя сейчас?
Листаю дальше.
Чем Эрик становился взрослее, тем реже обновлялся фотоальбом. Только стандартные: фото с кубком на каком-то спортивном мероприятии, Последний звонок, выпускной. На этих фото рядом с Еленой Романовной уже другой мужчина. И даже на фото видно, как Эрик старается от него оградиться, стоит в сторонке, не смотрит на него и на лице странное напряжение. Зато Елена Романовна озарена радостью. Я нахожу среди прочих парочку фотографий, где только она и ее новый муж. Оба выглядят счастливыми.
Наконец, добираюсь до студенческих фото, которых всего несколько: Эрик с однокурсниками, в академических шляпах и мантиях в разных локациях и позах то у таблички с названием университета на крыльце, то в пышно убранном зале, то за фуршетом.
Есть отдельная фотография с Любой Красновой в обнимку. Оба светятся. Мой мозг дорисовывает им нимбы в форме сердец, которые сплетены друг с другом, как обручальные кольца.
Первая и последняя любовь. Ага.
Неужели такой видный мужчина, как Эрик, впервые влюбился по-настоящему только в зрелом возрасте, под сорокет? Я ж не белая нимфа, сражающая всех своей красотой наповал. Нет во мне ничего особенного. А в Эрике как раз есть… С трудом верится, что ни в подростковом возрасте, ни в студенчестве у него гормоны не играли. Все же люди одни и те же стадии развития проходят. По-любому первая любовь у него уже тогда была, и, возможно, она Люба Краснова и есть.
Зачем врать? Я же понимаю, что брала его зрелым мужиком, а не пятнадцатилетним шкетом, предполагала, что у него были женщины до меня, не только шалавы, но и нормальные… Как минимум многоразовые. Если бы честно все рассказал, что вот любил Любу, а она взяла и замуж вышла за Крота, разбила сердце, оставила рану, все дела, я ж поняла бы, разумеется. Нет ведь, обязательно лить в уши надо, что ты моя первая и последняя любовь и бла-бла-бла.
Вот как ему верить, когда даже дважды два не сходится?
Еще раз просматриваю студенческие снимки.
Крот среди прочих мелькает пару раз. Не очень понятно, лучшим он другом был или так, знакомец. На фото они все друг с другом обнимаются, как закадычные друзья. Счастливы, видимо, были, что закончили.
А потом все – четверть альбома осталась незаполненной. И во мне тоже остается какая-то пустота.
Эрик мне никакие свои старые фотографии раньше не показывал. Он вообще не любит сниматься, хотя по интернету много его разных снимков гуляет. И наш семейный фотоальбом мы создать пока не успели. Но я уже думала об этом. Планировала сделать фотосессию с малышкой. Распечатать свадебные фото и добавить их в альбом, а потом его пополнять совместными путешествиями, семейными торжествами и обычными прогулками. Я уже так привыкла мечтать об этом, о счастливой и крепкой семье, что ничего не имея, все равно болезненно с этим расстаюсь.
Если никакой подставы не было, то эти мечты навсегда останутся мечтами, а моя дочь будет расти в непонятно каких условиях. И это больнее всего.
Я с хлопком закрываю фотоальбом, откидываю его на тумбу и закутываюсь в одеяло с головой. Отмокнув в ванной хорошенько, быстро погружаюсь в сон. Сумбурные мысли и воспоминания носятся в сознании, едва осязаемые, просто кадры в быстрой перемотке. Все давние и недавние переживания, лица, вспышки камер. Я, сидящая на электрическом стуле, в центре огромного конференц-зала с золотыми шторами. А вокруг толпа, как в Колизее, которая показывает большие пальцы вниз, то есть решает меня казнить.
Передо мной на арене Эрик. Под музыку, которую я не слышу, но чувствую, он снимает с себя рубашку медленно, пуговица за пуговицей, интригуя каждым движением, но особенно глазами. В них раскрывается глубина, манящая меня сиренами. Их музыка вливается в вены и плавает в крови, как афродизиак, будоража и душу, и сердце, и плоть.
Из-под рубашки выступает упругая волосатая грудь. Эрик ей играет, как стриптизеры, поднимая по очереди. Потом показывает пресс, тоже постепенно, кубик за кубиком. Я проваливаюсь жадными глазами в каждую выемку между ними и скатываюсь по косым в самый пах.
Чувствую маленький ток на кончиках пальцев. Щекотливый и нежный, как прикосновения бабочек. Они порхают в моем животе, вибрируя и меня заставляя. Щекотка поднимается выше, с пальцев на пятки, затем по напряженным икрам и бедрам к лобку, касается клитора и выплескивается в трусики. Что-то влажное и упругое поглощает меня. Ласково так, мягко, но настойчиво. И я отдаюсь. А ему мало, оно напирает, жаждет больше и сильнее меня разогревает. Теперь мне щекотно везде: и в ногах, и в низу живота, и в груди. Желание волнами наливается и вытекает.
Ах!
Вскочив на кровати, я осматриваюсь и останавливаюсь на блестящих фиолетовых глазах.
– Эрик, блин!