Я сидела за кухонным столом, листая заказы на ноутбуке. Новый логотип для кафе — приличные деньги, но дедлайн через три дня. Кофе в кружке давно остыл, за окном моросил дождь, стуча по жестяному подоконнику. Мама, Ирина Павловна, гремела кастрюлями у плиты, напевая старую мелодию. Её тёмные волосы, подкрашенные хной, были стянуты в аккуратный пучок.
— Катя, опять в компьютер уткнулась? — бросила она, не оборачиваясь. — Помогла бы с обедом. Картошку почисти.
— Мам, я работаю, — ответила я, не поднимая глаз. — Заказ срочный.
— Работа, — фыркнула она, звякнув ложкой. — Нормальные люди в офис ходят, а не дома сидят в своих картинках.
Я сжала губы, проглотив колкость. Спорить с мамой — как лбом в стену. После смерти папы пять лет назад она стала железной: всё по её правилам, от борща до моей жизни. Мне 29, я дизайнер-фрилансер, а живу в её двушке, как школьница под надзором.
— Ладно, почищу, — буркнула я, захлопнув ноутбук.
В субботу мама затащила меня на дачу. Я мечтала остаться дома — заказ горел, — но её «Катя, хватит отлынивать» не обсуждалось. Мы тряслись в старой «Ладе», вокруг — мокрые поля, в салоне пахло сыростью.
— Грядки надо вскопать, — начала мама, глядя на дорогу. — И крышу проверить, опять течёт. Деньги нужны, а ты всё в свои рисунки играешь.
— Это не рисунки, — огрызнулась я. — Я плачу за свет, за еду. Или забыла?
Она поджала губы, промолчала. На даче я втыкала лопату в землю, пока мама командовала: «Глубже копай, не ленись». Кроссовки хлюпали, спина ныла. Я думала о своём. Коплю. На переезд. Тайный счёт, о котором она не знает, — триста тысяч, почти хватит на студию. Ещё немного, и я свободна.
— Катя, чего застыла? — мама ткнула в грядку. — Работай, до ночи не управимся.
— А может, продать дачу? — выпалила я. — Зачем нам этот воз?
Она замерла, глаза сузились.
— Продать? — голос стал ледяным. — Это память об отце. Ты что, Катя, совесть потеряла?
Я отвернулась, вгоняя лопату глубже. Совесть? А где её совесть, когда она решает, как мне жить?
Через неделю мама вошла в мою комнату без стука. Я проверяла счёт на телефоне — приложение банка показало триста двадцать тысяч. Успела свернуть, но её взгляд был как рентген.
— Катя, что ты прячешь? — спросила она, скрестив руки. — Опять в игрушки играешь?
— Ничего, — ответила я, сердце заколотилось. — Заказы смотрю.
— Заказы, — хмыкнула она. — А я думаю, ты деньги где-то тратишь. Вон, куртка новая, туфли. Откуда?
Я вспыхнула. Куртка за три тысячи, туфли с распродажи — это её волнует? А то, что я половину зарплаты отдаю на квартиру, нет?
— Мам, это моё, — сказала я твёрдо. — Я зарабатываю, я трачу.
— Твоё? — она шагнула ближе. — А квартира чья? Еда чья? Ты на всём готовом, а нос воротишь!
— Хватит! — я вскочила. — Я не ребёнок, мама! Плачу за всё, а ты вечно недовольна!
Она отшатнулась, но выпрямилась.
— Недовольна? — голос задрожал. — Я для тебя всё, а ты… неблагодарная!
Я вылетела в ванную, хлопнув дверью. Руки тряслись, пока умывалась. Надо было молчать. Счёт — мой секрет, мой выход. Она не узнает. Не должна.
Утром я нашла телефон на кухне. Экран горел — банк, мой счёт, триста тысяч. Мама сидела за столом, сжимая кружку, глаза красные.
— Катя, объясни, — тихо сказала она, но голос резал, как нож. — Откуда деньги?
Я замерла, пол поплыл под ногами. Она рылась в моём телефоне?
— Ты… влезла в мой телефон? — голос сорвался. — Как ты посмела?
— Я мать! — она вскочила. — Имею право знать, что ты творишь! Это воровство? Долги?
— Это моё! — крикнула я. — Мои деньги! Коплю, чтобы уехать! Чтобы не жить под твоим контролем!
Её лицо побелело. Она шагнула ко мне, кулаки сжаты.
— Уехать? — прошипела она. — Бросить меня? После всего, что я сделала? Отец в гробу бы перевернулся!
— Не смей про папу! — я задохнулась от злости. — Это ты сделала меня своей тенью! Где работать, что носить, как жить!
— А ты неблагодарная дрянь! — выкрикнула она. — Копишь за спиной, врёшь! Всё на дачу пойдёт, поняла? Там ремонт нужен!
— Дача? — я рассмеялась, горько, до слёз. — Это не дача, это твоя клетка! Я ухожу, мама. И деньги мои.
Я схватила телефон и рванула в коридор, её крики били в спину.
Я сидела в кафе, глядя на мокрую улицу. Сумка с ноутбуком и шмотками — всё, что успела взять. Телефон мигал: семь пропущенных от мамы. Я отключила звук. В голове — её лицо: злость, но и что-то ещё. Страх? Я отогнала мысль. Она сильная. Справится.
Подруга Лена написала: «Приезжай, места хватит». Я допила кофе и поехала. Её квартира была тесной, но тёплой — книги, пледы, запах ванили. Мы пили чай, я выложила всё.
— Катя, ты молодец, — сказала Лена, сжимая мою руку. — Но она твоя мама. Поговоришь потом?
— Потом, — кивнула я. — Сначала надо встать на ноги.
Ночью я лежала на диване, слушая тиканье часов. Свобода пахла чужим шампунем и скрипела пружинами. Но она была моя.
Через неделю я сняла студию — крохотную, с обоями в цветочек и скрипучим полом. Зарплата за логотип и новый заказ покрыли первый месяц. Я сидела на матрасе, листая проекты: эскизы для кафе, пара баннеров. Работа кипела, и впервые я не ждала маминого «Катя, хватит».
Мама звонила каждый день. Я не брала трубку, но читала сообщения: «Вернись», «Мне плохо одной», «Ты всё разрушила». Я стискивала зубы, но молчала. Пока не готова. Вечером гуляла по району — шумному, живому. Дети орали во дворе, старушки судачили у подъезда. Моя жизнь. Без указок.
Однажды пришло её сообщение: «Катя, я не права. Прости». Я замерла, глядя на экран. Прости? Мама, которая всегда права? Я набрала: «Позвоню. Позже». Не сейчас. Но я знала: поговорю. Когда буду сильной.