Кто бы мог подумать, что два главных детских писателя XX века Корней Чуковский и Самуил Маршак долгие годы вели негласную войну: за награды, за читателя, за право называться главным другом детей Советского Союза. Их дружба когда-то казалась нерушимой: общие идеалы, схожие судьбы, работа бок о бок. А потом всё изменилось. Один назвал другого лицемером. Оба замкнулись. Дело дошло до демонстративного игнорирования и пятнадцатилетнего молчания. Из-за чего же поссорились два гения?
Чуковский и Маршак были слишком похожи, чтобы не столкнуться. Они были не просто коллегами по перу, их биографии и характеры словно отражали друг друга. Оба из семей, которым не светили ни привилегии, ни блестящее будущее. Оба – самоучки, рано осознавшие, что нужно что-то доказывать – и себе, и другим. Корней Иванович был незаконнорожденным сыном прачки, исключённым из гимназии по «указу о кухаркиных детях». Самуил Яковлевич – выходец из бедной еврейской семьи, которой запрещалось жить в столицах и поступать в престижные учебные заведения.
Чуковский родился в Петербурге и при рождении получил имя Николай Корнейчуков. Отчества у него не было – и эта пустая строчка в документах причиняла ему боль. Он говорил, что чувствовал свою «незаконность» всем телом. Когда показывал документы дворнику или швейцару, ему казалось, что его презирают. В 16-17 лет, когда других юношей уже называли по имени-отчеству, он, будучи уже усатым, просил: «Зовите меня просто Колей». Спустя годы, став уже знаменитым, он вспоминал это со жгучим стыдом.
Такому мальчику никто не прочил большой судьбы, но он всё равно добился успеха. Сначала пробился в газету и прославился как дерзкий и остроумный публицист, потом стал детским писателем. Придумал себе и имя, и отчество, и стал Чуковским. Когда это имя узнала вся страна, внезапно объявился отец. Чуковский поговорил с ним в кабинете, потом вынес его чемодан за калитку, проводил гостя и спокойно вернулся к семье за стол: «Почему никто не обедает?» Ни объяснений, ни комментариев.
Маршак рос в другой среде, но с похожими болевыми точками. Родился в Воронеже, вырос в Витебске, в бедной еврейской семье. Его дед был раввином, но это не спасало от дискриминации. Евреи не могли свободно выбирать место жительства или учёбы. Сёма, начавший писать рано, так и остался бы сочинять стихи на иврите в провинции, если бы не знакомство с влиятельным критиком.
Владимир Стасов прочёл стихи подростка и заинтересовался им. Он вытащил даровитого юношу в Петербург: устроил в престижную гимназию, нашёл жильё, ввёл в литературные круги. Но после смерти Стасова поддержка исчезла. Екатерина Пешкова, жена Горького, приютила его на время в Ялте – и на этом всё закончилось. Маршак оказался один. Писал в газеты, путешествовал по Ближнему Востоку как репортёр.
Оба писателя были прирождёнными рассказчиками: и на бумаге, и в жизни. Любили шутки, каламбуры, играли словами, как жонглёры. Казались лёгкими, даже чудаковатыми, но под этим фасадом пряталась тяжесть, которую они несли всю жизнь. Чуковский и Маршак умели рассмешить кого угодно, но сами редко бывали по-настоящему беззаботными. Смех у обоих всегда был с оттенком усталости, а семейные трагедии – почти идентичны.
Чуковский прославился не только сказками, но и тем, как вёл себя в быту. С гостями он мог устраивать мини-спектакли: преклонялся на одно колено, разыгрывал трагедии на крыльце, споря, кто должен войти первым. Его секретарша Клара Израилевна, уставшая от этих вечных реприз, наблюдала за ним с ироничной нежностью. Когда Корней Иванович вытягивал ноги и командовал: «Клара Израилевна, а валенки? Крепостное право у нас дома ещё никто не отменял!» – она молча приносила обувь и никогда не спорила.
У Маршака своя «домашняя сцена» была с Розалией Ивановной – строгой, сухой, но преданной домоправительницей. Он вечно поддевал её за немецкое происхождение. Когда по радио объявляли воздушную тревогу, Маршак стучал ей в стену: «Розалия Ивановна, ваши прилетели!» Она покрывалась пятнами от возмущения, а он продолжал. Маршак забывал бумажник, терял ключи, застёгивался не на те пуговицы. «Без Розалии Ивановны, – признавался он, – я бы пропал». При этом жаловался на её кофе: «Опять сварили какую-то гадость!». И через минуту добавлял: «Розалия Ивановна, вы как солнце… Но плохо, когда солнца много. Мы хотим посидеть в тени».
За этим театром стояло то, о чём они не говорили и что навсегда изменило их. Чуковский потерял двух детей. Мурочка, его любимая, самая способная дочь, скончалась в 11 лет от туберкулёза. Он был с ней рядом, ухаживал, читал сказки, держал за руку. Говорят, после её смерти он долго не мог произнести ни слова. Спустя годы он всё ещё ставил у себя в кабинете её портрет и разговаривал с ней. А в 1942 году погиб сын Боба, ушедший в ополчение. Вскоре умерла и жена. В глубокой старости Чуковский попытался было сделать предложение своей верной Кларе Израилевне, но та уехала в Израиль.
У Маршака была своя, ничуть не менее тяжёлая история. Его первая дочь, которую он нежно любил Натанель, погибла в полгода – опрокинула кипящий самовар в день рождения отца. Он винил себя всю жизнь. Потом заболел старший сын Иммануил, у которого начались тяжёлые осложнения после скарлатины. Младший сын Яша, поэтичный, нежный подросток, скончался от туберкулёза в 1943 году. Тот же год, когда Чуковский потерял Бобу. Жена Маршака, Софья Михайловна, умерла через десять лет после сына – тихо, выгорев от горя.
От горя обоих спасала работа. Именно литература стала их точкой сближения. Познакомил писателей Горький в 1918 году: он предложил им вместе составить учебник для переводчиков. Учебник так и не появился, зато появилась неожиданная дружба. Маршак в то время уже горел идеей «новой» детской литературы – живой, умной, игровой, и заразил этим Чуковского. Тот быстро втянулся: раньше он уже сочинил «Крокодила», чтобы развлечь заболевшего сына, а теперь понял, что может писать для других. Их объединяло многое: они не воспринимали литературу для детей как что-то второсортное.
Они считали её самой сложной, самой серьёзной и самой нужной. Они по-настоящему верили, что делают важнейшее дело. Не случайно в 1920-ых Маршак превратил детскую литературу в отдельную вселенную: возглавил «Лендетгиз», собирал авторов, выпускал журналы, звал к себе зоологов, моряков, поэтов – всех, кто мог бы рассказать детям о мире понятно и не глупо. Он знал, что делает, и умел заставить делать других. Чуковский участвовал в этом с восторгом, хотя сам по натуре не терпел указаний, работал в одиночку, срывал сроки, спорил с редакторами. В том числе с Маршаком.
В то же время именно к Маршаку Чуковский не раз обращался за помощью, когда его тексты – «Мойдодыр», «Муха-Цокотуха», «Тараканище» возвращали с формулировками вроде «идеологически сомнительно». Маршак, имевший вес и связи, выручал. Но к 1940-м между ними уже накопилась усталость. Они редко виделись, общались через общих знакомых. Формально были союзниками, но на деле всё чаще шли врозь. И тогда случился эпизод, который окончательно развёл их в разные стороны.
В 1943 году Чуковскому вернули из издательства рукопись «Одолеем Бармалея». Детский стихотворный агитплакат про борьбу с фашизмом показался редакторам слишком слабым. Корней Иванович, как прежде, обратился за поддержкой к Маршаку. Но тот согласился с коллегами. Чуковский ждал от него не оценки, а солидарности, и воспринял это как предательство. В порыве обиды он назвал Маршака «великим лицемером и лукавцем». Узнав об этом, Маршак, человек не менее чувствительный, замкнулся. С тех пор они не разговаривали пятнадцать лет.
После разрыва их жизнь превратилась в странную, молчаливую гонку. У кого больше правительственных наград? Чьи стихи дети учат быстрее? Кто чаще становится героем анекдотов? Иногда в адрес друг друга они отпускали колкости. «Чуковский – снаружи “Мойдодыр”, а внутри – “Крокодил”», – бросал Маршак. Чуковский отвечал: «Остаться в памяти человечества переводами с английского – это, может быть, ещё хуже, чем “Айболитом”». Они завидовали друг другу и, вероятно, искренне восхищались.
Маршак умер в 1964 году, накануне своей смерти он правил корректуру переводов Уильяма Блейка. Чуковский пережил его на пять лет. В последние годы он почти не писал, только читал и вспоминал. Узнав, что Маршак однажды определил свой психологический возраст как «пять лет», Чуковский усмехнулся: «А мне – не меньше шести. Жаль. Ведь чем младше ребёнок, тем талантливее». Это были два великих и похожих друг на друга ребёнка, которые поссорились и так и не нашли способа помириться. Один – крокодил, другой – человек рассеянный с улицы Бассейной, а вместе – настоящая эпоха.
