Частые сношения с русскими, успехи торговой и промышленной деятельности также изменили во многих отношениях поведение чувашей. Монополия русских на чувашских базарах исчезла: большей частью чуваши сами заготовляют или закупают в Казани и уездных городах, так и продают на своих базарах нужные для домашнего обихода вещи. Многие из чувашей скупают или выменивают у своих соплеменников сало, кожи, яйца, мед, хмель и прочее, и привозят для продажи большей частью в Казань. Хмель играл прежде особенно важную роль в быту чувашей: у каждого из них и теперь непременно есть хмельник. Хмель продавали они прежде оптовым торговцам или на винокуренные заводы по 50 и даже по 60 рублей за пуд; и таким образом каждый из чувашей на одном этом продукте мог выручать все, что нужно ему было для уплаты податей и для удовлетворения первым жизненным потребностям; а деньги, выручаемые от продажи хлеба, он откладывал на черный день, или на беду, т. е. на случай, если попадет под суд (суд и беда у чувашей — синонимы). Ныне же цена на хмель упала очень низко: его продают уже по 3 или много по 4 рубля ассигнациями за пуд. После того естественно должен был усилиться сбыт хлеба. И действительно, многие чуваши торгуют скупаемым у соплеменников хлебом на довольно значительные суммы. У некоторых есть свои роспивы, на которых они доставляют свой хлеб в Рыбинск. Эти торговцы составляют цвет, высшую аристократию, сливки чувашского племени. Они обыкновенно говорят не только с русскими, но и между собою не иначе, как по-русски; живут в чистых, просторных избах и угощают своих гостей и приятелей не сивухой, а чем-то лучшим.
Досол называет чувашского человека, которому дал обет нерушимой дружбы. Надо думать, что первоначально досающие, давая обет дружбы, дарили друг друга тем, что каждый имел у себя лучшего, и тем символически выражали свою готовность жертвовать для доса всем. Таким образом, взаимные дары составляли обряд при заключении дружбы. Под влиянием русских, умевших как из дурных, так и из хороших свойств чувашей извлечь свои выгоды, обряд этот потерял свое первоначальное значение. Русский купит бывало какую-либо безделушку, например, плисовую шапку, шелковый кушак, либо двухрублевый армяк, и спешит с этим подарком к богатому чувашину; а тот в простодушной уверенности, что это самая лучшая вещь у его друга, дарит ему один или два лучших улья пчел, лошадь, корову или какую-нибудь другую ценную собственность. Наконец, чуваши увидели, что русские их приятели вовсе не досы, что они под священным именем дружбы скрывают корыстные виды, и стали воздавать им à pari, или вовсе не доситься с ними. Таким образом, досы существуют теперь только по имени; и я убежден, что знаменитая фраза: «Друзья мои! нет более друзей на свете», первоначально произнесена была на чувашском языке каким-нибудь разочарованным Василием Иванычем: «Досы мои! ни в цивильском, ни в ядринском, ни в буинском, ни в курмышском, ни даже в чебоксарском уезде — нет более досов! Русские истребили, уничтожили, стерли их с лица земли».
Таким образом, само время готовится окончательно решить бывший во дни существования библейского общества предметом сильного спора вопрос: можно ли совершенно обрусить чувашей, черемисов и другие небольшие народцы, живущие в России и уже исповедующие христианскую веру? В настоящее время уже не иначе можно отвечать на этот вопрос, как утвердительно; можно, т. е. предполагать, что когда-нибудь они совершенно забудут и свой язык, и свой образ жизни, тем более что элементы этой жизни и сами по себе скудны, и не имеют ни малейшей связи ни с настоящею их религиею, ни с историческими их воспоминаниями. Что такой метаморфоз дело сбыточное — доказательством служат многие примеры. Приведу из них один. В тетюшском уезде есть село Каратаи. Жители его — мордва; но во всем селе ни один человек в глаза не знает по-мордовски; мужчины говорят по-татарски и по-русски, а женщины — по-татарски. Если мордву, живущую близ татар, можно было отатариться; то почему же чувашам и черемисам нельзя обрусить?
Говоря о чувашской аристократии, я забыл напомнить вам, что в настоящее время рядом с нею возникает новая, ученая аристократия, юная Чувашландия, долженствующая сильно действовать на возрождение и образование своего племени. Она состоит из молодых людей ученых, т. е., кончивших курс в одном из сельских приходских училищ и прямо с ученической скамьи поступивших в должностные и начальственные лица средней руки, преимущественно в делопроизводители, или, если угодно, в писаря в сельских расправах. Число грамотных чувашей теперь уже довольно значительно; оно постоянно увеличивается выпуском из училищ новых грамотных. Главными учебными заведениями, светилами чувашского просвещения в чебоксарском уезде считаются кошкинское и аттиковское училища, в которых учащихся бывает от 20 до 30 человек. В них учат чтению, письму, закону Божию, арифметике. Но досточтимый священник, заведующий кошкинским училищем, И. В. Золотницкий, кроме этих предметов в свободные часы преподает желающим и более другим смышленым мальчикам основные начала русской грамматики и краткую географию, приучая притом своих учеников к черчению карт. Мне показывали географическую карту, начерченную одним чувашским мальчиком очень удовлетворительно. Чувашские дети, как и русские мальчики, принимаются за книгу не охотно, но за то чуть ли не скорее русских привыкают к ней. Через год они приучаются бегло читать и свободно объясняться по-русски. Но когда мы говорим здесь о навыке свободно объясняться, то отнюдь не разумеем способности чисто и правильно говорить: это две разные вещи. Чувашенин никогда не приучится совершенно чисто и правильно произносить наши слова. Как ни бейтесь с ним, вы никогда не заставите его правильно произнести, например, русское «д», особенно в начале слова; у него всегда выйдет «т». Я знаю внука обрусевшего чувашенина; он не понимает ни слова из языка своего деда, но роковое «д» все-таки произносит, как «т». Видно, у чувашей органы слова (organa loquela) имеют особенное устройство. Оттого, может быть, во всем их языке не более трех слов, начинающихся с «д» (дватта — четыре, decs — говорить, docs — друг), произносимых притом с грехом пополам; между тем как слов, начинающихся с любимого чувашами «т», в нем более 350. Кроме того, чувашенин, говоря по-русски, разевает рот целомудреннее и экономнее даже англичанина. Оттого буква «в» весьма часто переходит у него в «ф», «б» — в «п». Нужно ли впрочем сказывать, что все это недостатки ничтожные, ничуть не препятствующие русскому понимать чувашенина, а чувашенину — русского.
Оставляя мелочи эти, порадуемся тому, что черты, в которых преимущественно обнаруживались дикость, варварство, грубость чувашей, теперь или совершенно сгладились, или видимо сглаживаются.
Глубокое легковерие и бессмысленная простота чувашей теперь уже более предание, чем действительность. Наученный прежними многочисленными опытами, чувашенин теперь более всего страшится быть обманутым и сделаться посмешищем своих знакомых; его простота изменилась в самую путкую осторожность.
Обращенные в христианство (около 106 лет тому назад) не силою убеждения, но по принуждению, они поныне имели весьма мало понятия об истинах нашей религии. Они крестились сами, крестили детей своих, в случае болезни исповедовались и приобщались Св. Таин, вовсе не понимая, что делают. Обыкновенно они бывали в церкви только три раза в жизни, т. е., когда их крестили, когда женили, когда отпевали. Они видели в священниках доносчиков, врагов, преследователей своих; и самые законные действия их они перетолковывали по-своему, давая им другой смысл. Из этого положения изъемлются чуваши отдаленных от сел деревень. Они бывали только раз в церкви. Их крестили и отпевали гуртом, чохом в то время, когда священнику случалось быть в деревне.
Надобно впрочем сказать, что вообще русские с самого покорения здешней стороны вероятно очень не кротко обходились с чувашами. Оттого последние старались, сколько возможно, удалиться от внимания победителей. Они селились как можно дальше от больших дорог, от судоходных рек, у какого-либо грязного ручья и все непременно по скатам двух ложбин. Почти каждое чувашское село расположено так, что вы приметите его тогда только, когда носом уткнетесь в него. Скрывать от русских дорогу к селам и деревням чувашским считалось долгом, делом чести каждого Василья Иваныча. Вы едете бывало проселочною чувашскою дорогою; русский ямщик ваш, действительно не бывавший в этой глуши, не знает дороги. Вы заплутались. Вот идет чувашенин. «Ачам (молодец)! где проехать в такую-то деревню?» — «Тюрасс кай (прямехонько ступай)», — ответит он вам непременно. Если вы так неопытны, что последуете этому совету, то вас непременно завезут либо на мельницу, либо к болоту, либо в лес, в котором еще не проложено безопасных проезжих дорог.
Василий Иваныч — у русских почетная кличка каждого чувашенина, как князь — почетный титул татарина. С чего русские вздумали называть чувашей Василиями Ивановичами? Есть предание, что иеромонах Вениамин Пуцек-Григорович (впоследствии митрополит казанский), преосвященным Лукою Конашевичем посланный с несколькими духовными лицами обращать чувашей в христианство, крестил их целыми толпами, причем любил им давать свое светское имя Василий, а восприемником был диакон Иван Афанасьев, получивший потом место священника в одном из чувашских сел.
Научитесь этому искусству у выгнанного из службы подканцеляриста Брагина, который едет теперь в пресловутый град Козьмодемьянск, чтобы партикулярно поскрипеть перышком в тамошнем земском суде. Вот его грозная персона влетает во двор выборного на лихой тройке. «Лошадей!» — кричит он хриплым басом, и ни с того ни с сего, вмиг: «Здорово живешь», дает выборному две горячие оплеухи. Тот с глубоким уважением, с низкими поклонами провожает гостя в дом. Там Брагин приказывает подать себе вина, пива, яиц, шурпу (суп) из курицы, и с избытком вознаграждает свое чрево за долговременный пост в Казани. Между тем лошади готовы. Уконтентованный даровым обедом Брагин выходит из дому, пошатываясь из стороны в сторону. Ему подана только пара мирских лошадей, да и тех выборный едва отыскал, потому что лошади все в работе, на сенокосе. «Как?» — восклицает Брагин — «только пара? Не хочу: везите сами»; — и с этим словом он вынимает из кармана рукописный песенник, сборник образцовых стихотворений известнейших авторов, как-то: Баркова, В. Пушкина и т. п., да две-три черновые просьбы, написанные им в Мокрой для татар, за пятиалтынный. Все это он энергически разбрасывает по двору выборного и борзыми шагами идет к околице, очень хорошо зная, что пешком недалеко придется ему идти. Оторопелый выборный бережно собирает разбросанные бумаги, велит ямщику пристегнуть свою собственную лошадь, кладет в мошну синюю бумажку и сам отправляется вслед за сердитым господином. Как он там умолял Брагина не погубить его с ребятишками, как кланялся ему в ноги, а в руки будто насильно всучил синюю ассигнацию, — об этом молчит история. Вот как в старину ездили по чувашам чиновные люди и приобретали себе всюду уважение и почтение.
Но это почтение ничто в сравнении с тем раболепием, с тем благоговением, которым чуваши окружали свое домашнее чиновное лицо, своего волостного писаря. Он был в собственном смысле деспотом в своей волости: налагал поборы, брил лбы, сажал в цепь своего волостного голову, судил, рядил, наказывал, одним словом делал все, что хотел. Откуда брались эти писаря, — не знаем. Знаем только, что конец их служебного поприща обыкновенно был двоякий: прослужив три-четыре года, они или отправлялись походяще на восток, или переписывались из мещан в купцы 2-й гильдии.
Глава семейства обыкновенно селился на избранном им или отведенном ему месте и загораживал себе под дом довольно обширное пространство. Семейство его множилось; дети его обзаводились своими семействами и строили себе дома в той же загородке, в которой таким образом являлось по нескольку изб, а родоначальник жил в кругу своей семьи, составляя центр этого круга. Если два брата-родоначальника устроивались таким образом, то мало-помалу пределы их поселений сближались между собою, сливались в одно; еще долго каждое из них носило свое название, по большей части происходившее от имени родоначальника, пока наконец то или другое с течением времени не забывалось или, что всего чаще случалось, пока оба названия не делались безразличными. Между тем с увеличением этих селений и по мере ослабления родственных связей между их жителями открывалась потребность колонизации, — потребность выселиться из заветной дедовской или прадедовской загородки. Отделявшиеся от метрополии селились либо рядом с нею, либо в значительном отдалении от нее. В первом случае селения их носили название околотков (сирмы), например, Ире-сирмы, Оба-сирмы, Шаба-сирмы и проч.; в последнем случае они получали название либо от имени родоначальника, т. е., главы выселившихся семейств, либо от каких-нибудь особенностей заселенной местности с прибавлением слов ял или кассы (например, Гарань-ял, Ибрай-ял, т. е., Гаврилова, Абрамова деревня, — Анаткассы, Хоракассы, Анишкассы, Бурманкассы, т. е., верхняя, черная, по реке Авишу расположенная, лесная деревня). Эти выселки или колонии сначала были конечно не многолюдны; дома новой колонии были населены членами одной семьи, людьми, близкими друг к другу по крови; но эти расы и ялы с течением времени распространялись и увеличивались, так что в некоторых из них теперь считается до 200 домов.
Сирмы по-слову значит овраг. Чувашские села и действительно большею частью расположены, как я заметил еще и выше, по оврагам. — Для любопытных привожу в перевод названия этих околотков: Ире-сирмы — Богатый Овраг, Оба-сирмы — Волчий Овраг, Шаба-сирмы — Лягушечий Овраг.
Здесь находится причина несправедливого мнения A. А. Фукс, которая в своих «Записках о чувашах» (на стр. 26) рассказывает, будто чуваши почитают за грех брать себе жен из одной деревни. — Конечно в малых деревнях все жители между собою более или менее близкая родня: тут уж закон христианский воспрещает жениться на девушке из одного села... Но в больших селах женихи всего чаще выбирают себе невесту из односелок и вовсе не считают этого за грех.
Совершенно не понимаю, с чего взяла г-жа Фукс, будто чувашские деревни не бывают очень велики, будто самые большие из них состоят из 25–30 и 40 дворов, будто наконец единственное исключение составляет деревня Норваши, где 90 дворов («Зап. о чув.», стр. 96). — Это не правда. Были и есть чувашские деревни и в 200 дворов, например, Акташева (большая) и многие другие.
Со времен обращения чувашей в христианство при каждом селе образовалась особая, отделенная от чувашского селения либо лесом, либо оврагом слободка, состоявшая из домов священно- и церковнослужителей; близ или в середине ее устроилась церковь. Слобода церковная носит опять особое название, по большей части заимствованное от местного храмового праздника, как-то: Введенское (село), Успенское, Троицкое, Покровское и проч. и проч. Духовные, а вслед за ними и чиновники земской полиции в своих официальных бумагах именуют эти села чувашскими названиями, но как бы для пояснения присовокупляют к ним: Введенское, Успенское, Троицкое, Покровское и пр., с неизбежным тождеством.
Таким образом у одного и того же села бывает по нескольку кличек. По крайней мере в чебоксарском уезде большая часть сел кроме церковного имеет еще по два и даже по три названия. Так, село Яндашево называется также Шардани, Шоркассы, Карамышево — Бигильдино, Яльчики, Кошки — Чурашево, Бичурино (родина знаменитого нашего синолога, о. Иакинфа) — Шинери, Акулево — Шемжери, Кармалы — Шутнерево, Тогаево — Наратьялы, Еучкеи — Темирчи, Янцыбулово — Водакассы и проч. Присовокупите к тому, что иногда деревни носят одно и то же название с селами, — и вы поймете неприятности, в которые легко может попасть путешественник, не знающий здешней стороны и поставленный в необходимость ехать проселочными дорогами. Да и знающий легко может попасть впросак по пословице: и на старуху бывает проруха.
Дома чувашские обыкновенно строятся дверью на восток, куда чуваши в язычестве обращались с молитвами к богам. Сеней у них не бывает; вместо них по правую сторону от двери устрояется чуланчик, называемый булдыр. На другой стороне от двери в каждом чувашском доме непременно находится волоковое окно. В старину чуваши прилепляли к нему во время поминок усопших и других религиозных церемоний восковые свечи. Войдя в избу чувашскую, вы увидите тянущиеся по южной и западной ее части сагана, — широкие нары с подпольем. Эти сагана — очень длинные, почти в рост человеческий, служат и лавками, и ложем для всего семейства. На северной стороне избы обыкновенно находится битая из глины печь (кумалга), с выдавшимся, значительно углубленным очагом, на котором варится яшка. На той же стороне делается волоковое окно для выпуска дыма. В южной стене, недалеко от кивота с иконою иногда вырубается большое окно, заставляемое рамою; место стекол в нем весьма часто занимает коровий пузырь. Избы бедных или нерадивых чувашей топятся по-черному; ежедневно два раза — утром и вечером они бывают наполнены дымом. И вот причина, почему многие чуваши преждевременно слабеют зрением.
За домом чувашским обыкновенно устроиваются скотные дворы, называемые карда (слово, которое употребляют и русские в казанской и симбирской губерниях). К юго-восточной стороне от дома обыкновенно стоят амбары, иногда одноэтажные и иногда двухэтажные. В них некогда помещались между прочим и прихи, что-то вроде чувашских печат. В «Записках о чувашах» A. А. Фукс три раза толкуется об ирихах. На стр. 93 г-жа Фукс говорит: «ирих — кусочек олова, пришитый к рябиновой ветке, которую всякий тотемни, а старую ириху с веткою бросают в реку». — Далее, на 97 странице говорится, что «ирих не простой кусок олова, но маленький идол, с руками, ногами, глазами и величиною в вершок». — На странице 141 о том же предмете повествуется: «ирихи, или ветки, связанные из рябин, в каждом доме над дверью находящиеся, служат чувашам для удаления недоброжелательного духа, вредящего, как они думают, достижению супружеской цели». — Все эти сказания, явно противоречащие одно другому, совершенно несправедливы. Прихи были просто кадки или кузовья, поставлявшиеся или вешавшиеся в углу амбаров и наполнявшиеся костями принесенных в жертву животных. Очень явно, что в «Записках о чувашах» принята случайная принадлежность предмета за самый предмет. Точно над кузовьями с костями жертвенных животных ставились иногда ветки, но к ним пришивался не один кусочек олова, а многие блестки, а у богатых чувашей — и серебряные деньги. Ни об идолообразном устройстве ириха, ни о рассказываемой «Записками о чувашах» церемонии бросания старого ириха в воду я ни прежде, ни теперь не слыхал ни слова.
Может быть, я как-нибудь и соберусь написать вам, любезнейший друг, о старинном, языческом веровании чувашей: тогда объясню вам и мои понятия о догматически-религиозном значении ирихов. Теперь же продолжаю мой рассказ о материальном быте чувашей.
Обыкновенную пищу их составляют: ржаной либо ячменный хлеб и яшка (суп, который готовится у богатых из крупы и говядины, а у бедных — либо из одной крупы, либо с борщевником или снытью и с молочною забелкою); обыкновенное же питье у них: вода, путу (каша), нечь (приготовленный из творога сыр), паокалу (лепешки), сыра (пиво), эрехэ (вино). Это роскошь, которую позволяет себе не торговый и след. небогатый чувашенин только тогда, когда у него бывают гости или когда он празднует что-либо особенное.
Празднуются у чувашей с особенным торжеством и роскошью: Пасха и местные храмовые праздники. Но еще большими ликованиями чуваши сопровождают дни брачные, поминовения усопших, моления об урожае и за урожай.
К Пасхе и местным храмовым праздникам чуваши варят пиво и приготовляют вышеисчисленные лакомые кушанья. Процесс празднования этих дней совершается почти также, как и у русских простолюдинов: пьют, едят, и опять едят, и опять пьют и т. д., а где пиво, там у чувашей — пляска. Вот и является доморощенный виртуоз с пузырем; — под его довольно однообразные звуки молодежь начинает пляс; остальное общество шумит, топает ногами, бьет в ладоши. Соблюдая долг справедливости, я должен заметить, что у чувашей иначе начинается празднование этих дней. Русские сначала принимают к себе духовенство со крестом и потом уже предаются весельям. Чуваши напротив тотчас по окончании обедни, сами предваряют визит духовных, толпами ходят по домам священно- и церковнослужителей, и домой возвращаются, так сказать, только допраздновать или положить начало празднеству на следующий день.
Чувашские дети женятся в самой ранней юности, тотчас как выйдут им положенные для того законом лета. Чувашские красавицы напротив засиживаются в девках очень долго. Вот причина; каждая из них, с двенадцати или тринадцати лет, уже более или менее порядочная хозяйка: она няньчится с младшими братьями и сестрами, ходит по воду, стряпает яшку, блюдет за чистотою и опрятностью своей хаты, участвует в семейных трудах при уборке сена, при жнитве и молотьбе хлеба. Отец ценит ее работу и не торопится выдавать в чужой дом. Чем трудолюбивее и способнее к работе девка, тем выше ее достоинства в глазах чувашей. На лета ее, на красоту тут не обращается ни малейшего внимания. Будь ей двадцать пять и даже тридцать лет, будь она неуклюже слониной груды, да только приобрети себе славу хорошей работницы, — у нее никогда не будет недостатка в женихах; за нее непременно станет ухаживать несколько отцов семейств, проча дорогую работницу за своих сынков, хоть бы последние годились ей чуть не в детки. До обнародования ныне действующего законодательства о летах, какие должны иметь жених и невеста, пятнадцатилетние мальчишки сплошь да рядом женились на тридцатилетних дылдах. He подумайте однако же, чтобы при этих случаях могли иметь у чувашей какое-нибудь значение известные стихи:
«Увивается мальчишка
Вкруг старушкиной казны...» и проч.
За чувашскую невесту никогда не дается в приданое ни копейки деньгами. Напротив жених или отец его должен по татарскому обычаю платить отцу ее калым, простирающийся иногда до 200 рублей и более, смотря по достоинствам невесты. Но само собою разумеется, не каждый чувашенин столько богат, чтобы вдруг найти у себя нужное количество денег и для уплаты калыма, и на свадебные издержки, а каждому нужна в домашнем быту помощница. Что прикажете делать в этом случае? как пособить горю? — Ответ очень простой: украсть невесту. И действительно кража невест с незапамятных времен употребительна у чувашей.
Вам несколько слов о так называемом воровстве невест, чтобы вы, соблазняясь словом кража, не подумали, что здесь совершается нечто вроде ловли африканских дикарей, или, пожалуй, в виде классического похищения сабинянок. Бога ради, не думайте этого. Здесь не бывает даже и того, что совершается в просвещеннейшем Великобританском государстве, в пресловутой деревне Гретна-Грин, где какой-нибудь кузнец, либо трактирщик, пользуясь мраком одной статьи шотландского канонического права, венчает молодых людей без согласия их родителей, венчает, не требуя на то законных свидетелей и поручителей и не имея ни малейших прав совершать одно из таинств христианской церкви. — Чуваши, говоря собственно, воруют не невест, но калым, который должны бы заплатить за них. Нарушение прав калыма, как чисто татарского обычая, и светское, и духовное наше начальство доселе смотрит безразлично. И это совершенно справедливо; потому что и в русских свадьбах дело редко обходится без купли. Чувашские женихи покупают невест; но за то, увы! русские невесты очень и очень часто покупают себе женихов. Очевидно, это крайности, равно унизительные, как для прекрасного, так и для не прекрасного пола.
Да и то не весь. После брака молодой непременно заплатит хоть половину калыма, если намерен получить все приданое, какое отец предназначил своей уведенной дочери. Притом прошу вас заметить, что ни один чувашенин не решится на кражу невесты без согласия своих родителей или (если их ужо нет) ближайших родственников. И чувашка не позволит украсть себя без предварительных переговоров и статей. Следовательно у жениха и невесты в этом случае дело смазано. Всего удобнее уладить это дело весною и летом, когда родители и родственники находятся в поле, на работе, а сами девушки имеют притом особенные обязанности, исключающие их из участия в полевой работе. Девка, например, идет в лес за снытью, либо за борщевником, либо за ягодами, отделяется от своих подруг, заходит в глушь, где ожидает себе богатой добычи. Тогда является перед нею следившая за нею сваха, заводит речь о достоинствах и богатстве жениха, которого она хотела бы избрать для нее, бранит родителей ее за то, что они долгое время удерживают ее от счастливого замужества единственно для своих выгод и в надежде получить за нее большой калым, и наконец со всем красноречием московской просвирни изображает, как было бы выгодно нашей красавице вступить в брак с таким-то женихом, как богата его семья, как он сам работящ и тороват. Редко случается, чтобы чувашские девицы, особенно зрелые, не увлекались этим красноречием. Большею частью они дают tacitum consensum, но с возможным вниманием слушают свах, когда те назначают время и место, где жениху хотелось бы видеть свою избранную и поговорить с нею о деле.
Избранная идет на предложенное ей любовное свидание. Но вместо любовных объяснений жених и его товарищи, скрытно поджидавшие ее в назначенном месте, схватывают бедняжку без церемонии и сажают в кибитку, запряженную лихой тройкой и до того времени спрятанную где-либо в захолустье. Жених надевает тогда приличный случаю костюм, садится с некоторыми из товарищей на приготовленные для того нарочно верховые лошади и конвоирует поезд своей невесты. Между тем отец его и заранее подобранные для спроса поручители с рукоприкладчиком хлопочут уже на селе о составлении обыска. Священно-церковнослужители весьма редко имеют возможность прежде совершения брака догадаться, краденая ли невеста, или купленная. Большею частью это обнаруживается уже после брака, когда отец и родственники невесты, узнав о ее похищении, прискачут в село.
Тут начинается у них побоище с жениховыми родственниками и поезжанами. Но не опасайтесь за его слишком вредные последствия: расквасят поса два-три, вставят с обеих сторон несколько фонарей под глаза, махнут по разу друг друга под микитки, — и баста! Это только церемония.
Считаю нужным заметить, что если бы родственники невесты приехали и прежде совершения обыска и брака, то и тогда ровно ничего не сделали бы и ни под каким предлогом не решились бы отнять похищенную красотку. Увести невесту от церкви по мнению Чуваш значит лишить ее доброго имени.
О части калыма, какую может ему вынести, и как дело уладится, свадебное торжество пойдет своим порядком.
Благопристойное, по выражению Николая Дмитрича, начало свадебных церемоний и празднеств есть сватовство и поездка. Для первого Чуваши не прибегают подобно Русским к пособию свах. Обыкновенно отец, или, если его нет в живых, ближайший родственник жениха отправляется к отцу невесты договариваться о калыме и приданом. В случае согласия сваты дают друг другу руки, отец невесты получает задаток калыма, назначается день брака и свадебного поезда. Обе стороны об этом счастливом решении извещают родственников и ближайших знакомых, прося их принять участие в предстоящем торжестве. И невесты и женихов отцы варят в изобилии пиво, покупают вино, стряпают лакомые чувашские кушанья.
В настоящее время брачный поезд совершается не везде одинаково: иной бывают поездки малый и большой, — деление, которое прежде было вовсе неизвестно. Малый поезд есть просто поезд жениха и невесты со свидетелями в церковь для бракосочетания, поезд тихий, скромный, трезвый, не сопровождающийся никакими особенными церемониями. По окончании бракосочетания, молодая едет в свой дом, а жених — в свой. Я думаю, что наше православное духовенство особенно содействовало и благоприятствовало учреждению этого малого поезда, заметив в большом некоторые следы язычества и не желая, чтобы таинство христианское совершалось над пьяными и при пьяных свидетелях. Это отделение христианского обряда и таинства от шумных оргий делает честь попечительности и заботливости духовенства о своей пастве.
Впрочем и теперь без большого поезда чувашская свадьба не может обойтись. Чувашину отказаться от него или от какой-нибудь употребительной церемонии значит лишить себя чести в глазах всей Чувашландии. Большой поезд обыкновенно бывает через три, четыре, пять и даже более дней после малого. Я опишу его так, как многократно видал его назад тому лет 25, когда еще малый поезд только-что начинал входить кое-где в употребление.
В назначенный день в дома жениха и невесты собираются толпою родственники и знакомые. Жених наряжается в лучшее свое верхнее платье, на голову надевает теплую шапку, хоть бы то было в самое жаркое время, на шею — бисерное ожерелье; без рукавиц ему также нельзя обойтись, а без усатой нагайки — и подавно. По окончании всех церемоний он выходит со свитою из избы и садится на лошадь и распоряжается укладкою гостинцев или, лучше сказать, угощений для невестиной родины. На особую телегу ставят бочку пива ведер в восемь или много в десять, около полведра вина и кожаную суму, наполненную лакомыми чувашскими яствами. Дружка, свахи, родственники, товарищи жениха и неизбежный пузырщик (гыбырзе) встают в кибитки и отправляются вслед за женихом.
Если Вы на селе или в поле встретите группу всадников и несколько кибиток, в которых мужчины и женщины едут не сидя, а стоя, при оглушительном звоне колокольчиков, с гиканьем, с песнями под игру на пузыре, знайте: это большой свадебный поезд.
Между тем, предваряя приезд жениха, невеста посещает своих родственников и знакомых и поет для них импровизированные прощальные песни. А отец или ближайшие ее родственники приготовляются к приему жениха и его свиты; выставляют на двор скамьи и столы с питейными и съестными припасами. Приезжает жених. Хыйматлыгв, т. е., посаженный отец и вместе дружка, спрашивает у отца невесты позволения въехать на двор. Дело редко обходится без намеренных и, разумеется, притворных сопротивлений; но наконец решается — растворением ворот настежь. Жених и его родные троекратно объезжают назначенный для них почетный стол, каждый раз кланяясь вышедшим из избы почетным невестиным гостям; в последний объезд жених трижды ударяет нагайкою по назначенному для него месту в твердой уверенности, что средством этим отгоняет нечистого (шойтана) от пиршества. Когда женихова свита усядется вокруг стола, начинается угощение.
В то время в избе невесты совершается особая церемония. Невеста, окончив прощальные визиты, снова начинает оплакивать каждого из своих гостей. Не утаю, что мне нередко удавалось видеть при таких случаях непритворные слезы невесты и замечать неподдельное, глубокое чувство в этих импровизированных элегических напевах девушки, прощающейся с своими родными. Жаль только, что излияния этой Naturpoesie оканчиваются возлияниями вовсе не эстетическими и со стороны невесты весьма не бескорыстными. Оплакав всех гостей, она подносит каждому из них по ковшу пива, становясь притом на одно колено и оставаясь в этом положении до тех пор, пока подчуемый не опустит в корчик (ковш) денег, сколько ему заблагорассудится или сколько может. Это очевидно уже проза.
После того, как невеста угостит всех, находящихся налицо родных и знакомых и соберет с них приличную дань, соыйматльт входит в дом невесты, которая быстро облекается тогда покрывалом и уходит за занавесь, где сидят ее подруги. Хыйматлыгв просит у отца и родных невесты позволения войти в избу жениху и его свите. Получив на то согласие, поезжане вслед за женихом входят в избу с открытыми головами: один жених не снимает ни шапки, ни рукавиц. Некоторые, нарочно для того назначенные поезжане тотчас же вносят в избу гостинцы жениха, т. е., все привезенные им съестные и питейные снадобья, и ставят их на находящийся близь двери стол, вокруг которого жених и его свита по-прежнему обходят трижды, каждый раз кланяясь родным невесты. Тогда жених начинает угощать всех присутствующих своими питьем и яствами. Впрочем тут особой с его стороны хлопотливости не требуется: гости сами подчуют друг друга; один черпает ковш пива и подходит с ним к другому, говоря: тава сана, т. е., здравствуй, или лучше: здоровье твое, потом выпивает сам ковш и тотчас же подносит другой ковш тому, за здоровье которого пил, и который, как бы ни был пьян, не может отказаться от потчиванья.
Во время этих оргий невеста оканчивает свой туалет и свои сборы, свахи — также. Последние надевают на себя синие суконные кафтаны, а через плечо — перевязь (теветь), которая у богатых украшается бисером и серебряными деньгами, как-то: полтинниками, четвертаками и гривенниками, а у бедных — тухланками, т. е., тонкими оловянными или медными кружечками, издали похожими на золотые и серебряные монеты.
По окончании всех приготовлений, гости выходят и располагаются в своих экипажах, или садятся верхом на лошадей. Наконец свахи выводят из избы невесту. Хыйматлыгв берет ее в охапку и сажает верхом на лошадь, в седло. Весь поезд трогается. За воротами невестина дома, если она односельчанка со своим суженым, а если нет, то за сельскою или деревенскою околицею, жених подъезжает к невесте, распахнув ее покрывало, зорко смотрит ей в лицо, а потом трижды очень плотно ударяет ее нагайкою. Это есть символическое действие, выражающее ту мысль, что жених будет глядеть в глаза своей суженой, т. е., любить ее, но что за непослушание будет взыскивать с нее строго, как ее господин и повелитель.
Если малый поезд уже был, то вся кавалькада отправляется в дом жениха, куда везут и все приданое невесты. Если же не был, то все гости за женихом и невестою едут в церковь для бракосочетания, по окончании которого над молодою совершается обряд окручивания. Свахи расплетают ей косу и вместо девичьего головного украшения — тохья, — надевают на нее полновесную хошпу, а потом весь поезд отправляется в дом жениха. Хыйматлыгв и свахи вводят в избу молодых, которые, переступив через порог, стоят с преклоненною головою. Нарочно приглашенный старик, йомся (колдун, ворожея, мудрец), вооружившись подобно всем прочим гостям ковшом пива и, взяв шапку под мышку, говорит приветствие наклонившимся пред ним новобрачным, желая им мира, согласия, богатства и вообще всякого добра. Выслушав то приветствие, молодые отходят к печке; новобрачная, все еще находящаяся под покрывалом, делает смиренный поклон, приветствуя в ней будущее поприще главнейших своих занятий. — Затем начинается церемониал снятия с молодой покрывала. Ближайший родственник новобрачного берет в руки суковатую ветвь и с нею при музыке, при единогласном всех гостей гиканье и хлопанье в ладоши, пляшет от порога до передних нар в присядку, и, подойдя к молодой, дотрагивается этою веткою до ее покрывала; повторяет ту же операцию в другой раз; наконец в третий раз, зацепив покрывало суком ветки, стаскивает его с невесты и на время выходит с ним из избы. — Тогда новобрачных ведут за стол и покрывают их головы войлоком; на стол ставят горячую яшку: каждый из гостей подходит к этому кушанью, и, почерпнув полную ложку яшки, да чуть прихлебнув, бросает остальное на головы новобрачных. Заметьте, что гости порядочно уже подгуляли: иной махнет и так, что попадет прямо в лицо молодой или молодому, которые морщатся, кривляются, бранят в тихомолку тех из гостей, которые разят им яшкой прямо в лицо; но несчастные не смеют выйти из-за стола, пока вся яшка на них не разбросана.
Затем следует новая церемония. Молодая берет коромысло с ведрами и, предводимая сестрою новобрачного, идет по воду. Подойдя к речке или ключу, из которого местные обыватели пользуются водою, она кланяется речке или ключу и, зачерпнувши воду, ставит ведра на землю; а золовка, толкнув их ногою, проливает воду. Та же церемония и в другой раз. Наконец, зачерпнув воды в третий раз, она дарит золовку либо деньгами, либо какою-нибудь ценною для молодой Чувашки вещью. Умилостивленная этим золовка не препятствует уже снохе нести ведра до дома новобрачного.
Имеет ли какое-либо особое значение и назначение принесенная новобрачною вода, — этого я не знаю. Знаю только, что непосредственно за принесением воды, молодых отводят в клеть на брачное ложе.
Гости пируют между тем в избе, а свахи поют и пьют около клети, где помещены новобрачные. Как скоро деревянная, довольно хитро устроенная запорка клети отопрется, свахи, дружка и поддружье входят к молодоженам. Если молодая оказалась невинною, то поддружье тотчас же берет signa ее innocentiae, торжественно вносит их в избу и с отчаянным удальством пляшет, показывая эти signa всем родным молодого и молодой. Спустя несколько времени, является и новобрачная в сопровождении свах; левая рука ее обвита холстом, на правой лежат подарки для ближайших родных молодого: вышитые мелким бисером или разноцветными шерстями рубахи и сарпаны. Войдя в избу, молодая как бы в доказательство того, что она лицо домашнее, становится у печки, уже не кланяясь ей. Одна из свах наливает в ковш пива и передает его молодой, а та с низким поклоном подносит его сперва свекру, а потом и прочим гостям. В то же время она раздает всем родным своего мужа приготовленные для них дары. Все не только одаренные молодою, но и удостоившиеся чести получить от нее ковш с пивом, кладут в него по нескольку медных или серебряных монет. Потом на несколько дней начинается пир на весь мир, уже не в одном жениховом, но и в нескольких, родственных ему домах.
Прежде, нежели стану описывать Вам, почтеннейший Ал. Ив., чувашский праздник Тора тыражинъ чуклесъ, т. е., моление об урожае и за урожай хлеба, я считаю нужным сделать несколько сельскохозяйственных замечаний, могущих объяснить и причину, по которой тотчас за окончательной уборкой хлеба настает самый светлый и разгульный праздник для всей Чувашландии.
Кто бывал в чувашской стороне, тот не мог не заметить, что Чуваши смышленые, усердные, отличные земледельцы. Почти ни у одного из них не останется неудобренным его участок; ни один из Чуваш не потерпит, чтобы хлеб у него был сжат, свезен на гумно и обмолочен несвоевременно. В этом-то отношении они далеко выше здешних русских крестьян. Заранее вижу Вашу улыбку, любезнейший Ал. Ив., вижу Ваше дружеское желание обвинить меня в пристрастии к моим полу-диким приятелям... Но погодите: сначала выслушайте, а потом уже бросайте в меня камень осуждения... Что Чуваши, как земледельцы, усерднее, деятельнее, а, главное, смышленее здешних русских крестьян, — в этом удостоверит Вас уже и то обстоятельство, что последние, т. е., русские крестьяне, не понимая своих выгод и даже вопреки предписаниям начальства, ежегодно делят между собою земли на посев ярового и ржаного хлеба. «Авось, думает себе русский человек: — на нынешний год достанется мне загон поближе к селу.» — Достаться-то, может быть, и достанется, да что толку в этом? Не зная, кому какой участок должен выпасть по жребию, русские крестьяне и не думают удобрять свои поля навозом; они обыкновенно свозят его с дворов своих в ближайшие к селам овраги, от чего в русских селениях воздух в известные времена года наполнен бывает такими благоуханиями, что и не дохнешь. — Напротив Чуваши делят свою землю на участки только после народной переписи и пользуются ими уже до следующей ревизии, если только в том или другом семействе не произойдет убыли. Таким образом Чувашин смотрит на однажды доставшийся ему участок, как на свою по крайней мере двадцатилетнюю неотъемлемую собственность, и всегда тщательно удобряет его навозом, который нередко даже покупает у соседних русских крестьян, свозит с своего загона каменья, проделывает на межах канавки для стока воды, если загон расположен по низменному или покатому месту. Очень естественно, что такая заботливость всегда за исключением обще-неурожайных годов оканчивается счастливыми последствиями и что у Чуваш хлеб вообще родится лучше и в большем изобилии, чем у Русских.
Сами русские крестьяне не только сознаются в этом, но даже верят, будто Чуваши и Черемисы одарены чудною способностью еще осенью предсказывать, каков должен быть урожай следующего года. И действительно у Чуваш от одного поколения к другому в точности передаются наблюдения над приметами и условиями бывшего в тот или другой год урожая или неурожая. Собрание этих наблюдений и составляет их агрономическую теорию. Иногда эта теория оказывается замечательно верною. Приведу пример. Лет пятнадцать тому назад приехал в одно чувашское село исправник, человек образованный и почти наизусть выучивший все бывшие тогда в ходу русские курсы науки Сельского Хозяйства. Он созвал к себе стариков, пожурил их за то, что у них доселе незасеяны озими, попросил на сходку местного священника, показал ему какую-то брошюру, в которой время посева ржи определялось с математическою точностью, и пригласил его перевести во услышание стариков некоторые места из этой брошюры. Чуваши со вниманием слушали перевод священника и комментарий ученого начальника, и, покачивая головами, твердили: сяпла, сяпла (так, так!). В заключение исправник объявил, что он на обратном пути из Казани опять заедет в это село и строго взыщет с тех лентяев, у которых поля останутся незасеянными. Священник сам снимал около 40 десятин земли. Веря всему печатному, и, может быть, желая подать пример своим духовным детям, он тотчас принялся за посев. — Исправник, возвращаясь из Казани, действительно заехал в то же село, и, узнав, что Чуваши все еще не принимались за посев, снова собрал стариков, разбранил их в прах за явное неуважение к его агрономическим теориям, назвал варварами, болванами, неспособными даже к тому, чтобы желать себе добра. — Как, бачка, себе добра не хотеть? Мы потому до сих пор и не сеяли, что добра себе хотели. — Как? что? спросил исправник. — Сеять-то бачка, нельзя; по солнцу бы и можно; да примета дурная есть: беда выйдет. — Какая примета? — Да много примет есть; не хорошо будет, если теперь посеем. — Да какие же, говорю я, приметы? — Да вот те, что еще старики наши от своих стариков слышали. — Напрасно исправник старался узнать эти таинственные приметы; на все его расспросы Чуваши отвечали ему: так, бачка, знаем, что не хорошо будет; отцы наши и отцы отцов наших так говорили! Доведенный уверенностью, с какою Чуваши настаивали на своем, он перестал их понуждать. Спустя около недели после отъезда исправника из села, они принялись за посев, который по позднему времени и по многим другим неблагоприятным обстоятельствам, казалось, не обещал ничего доброго. — Но что же вышло? у Чуваш взошли озими, чудесные, а у священника зерно поела червь. — Множество примеров подобной сметливости этих полудикарей рассказывают живущие среди них Русские. Как люди, близкие к природе, Чуваши, подобно американским дикарям, инстинктивно, умеют понимать ее и нередко предугадывают в ней такие перемены, которых никак не может предвидеть образованный человек, несмотря на изобретенные им для того искусственные средства. В нынешнюю мою поездку в Чувашландию, мне указывали на одного Чувашенина Айдаровской волости, по имени Кирка Михайл (т. е., Михайла Кирилова), которому общее мнение Русских приписывает удивительную способность накануне предсказывать ведро или ненастную погоду следующего дня. Несколько раз я пытался поверять эту способность и спрашивал его, каков завтра будет день? Михалка посмотрит на небо, на лес, втянет в себя носом несколько раз воздух и ответит: завтра будет ясная, хорошая погода (хотя бы во время этого решительного предсказания все небо покрыто было облаками), или: завтра будет сильный дождь и гром (хотя бы накануне небо было чистое и безоблачное), или: завтра будет небольшой дождь с утра до обеденной поры и т. п., — К удивлению моему эти предсказания каждый раз исполнялись с совершенною точностью. Но Чуваши не находили в этом ничего удивительного. Он узнал это от матери; у него мать была йомся, говорили они мне, полагая, что в этих словах заключается самое удовлетворительное разрешение дела.
Еще больше деятельности и рвения оказывают Чуваши в уборке хлеба. К половине сентября хлеб у них уже свезен с полей на гумна. В исходе сентября и в октябре месяце, который по-чувашски называется авынй-оихъ, т. е., овинный месяц, уже начинается и быстро идет у них к концу сушка и молотьба хлеба, для которой они спешат пользоваться каждым ясным днем, каждою светлою, безоблачною ночью. Овины чувашские устраиваются, как и у Татар, на шишах, которые для безопасности от пожаров обставляются с той стороны, откуда дует ветер, широкими лубьями. У многосемейных, или имеющих большое количество земли Чуваш бывает на гумнах по два, по три овина, и в многолюдных семействах весьма часто в один день оканчивается трех-овинная молотьба.
К исходу ноября каждым, даже самым ленивым и маломощным Чувашенином эта операция уже непременно бывает окончена: хлеб весь смолочен и убран в амбары. А это и есть эпоха, с которой начинается кюрв-сыры, т. е., осеннее пивоварение и розговенье новым хлебом. Конец ноября и весь декабрь месяц издревле предназначены были у Чуваш для благодарственного богам жертвоприношения (пукв) за разные их благодеяния, отчего декабрь и доселе называется по-чувашски чукв - ouxs.
Замечательно, что чувашские названия месяцев (оижв) указывают на работы и занятия, какие приличны тому или другому времени года. Исключение из этого правила составляют только три первые месяца по нашему счету, а именно январь называется у Чуваш ліунг-кьфлячв (отъ мут, большой и татарского слова ккырилакккв, все ниспровергать, низлагать, приводить в оцепенение, т. е., месяц, приводящий природу в сильное оцепенение), февраль — кизинькырлачь отъ кизипь, меньший и того же татарского глагола, т. е., менее оцепеняющий, менее морозный) март — норусеouocs (отъ древне - персидского слова naypycs, новый год, который, как известно, начинался у Персов с нашего 9-го марта). Но именования следующих затем месяцев заключают в себе, так сказать, программу периодических занятий Чуваш. Апрель называется у них пожа-огіхв (отъ пожа, незанятый, свободный, месяц неземледельческий, свободный от земледельческих работ), май — агга-оихг (отъ •attacs, сеять, месяц сеяния ярового хлеба), июнь —cio-ouxs (отъ сю, лето, летний месяц), июль — хирь-ouxs (оіъ агіфь, девица, месяц девичий, месяц свадеб, которые и действительно у Чуваш бывают большею частью в июле или также уда-оихв (отъ уда, сено, месяц сенокоса], август— ciopaa-ouxs (отъ сіорла, серп, месяц жатв] сентябрь — ьндіть-оихъ (отъ ьидинь, лен, месяц, в который собирают лен), октябрь — авыт-оихъ (ОІШІПІЫІІ месяц или месяц молотьбы) ноябрь — гоба-оихъ {отъ іоба, поминки, месяц поминовения усопших) , декабрь — uyns-ouscs (месяц жертво-приношений , чукленья).—Год чувашский начинается с 15 ноября, так, что последняя половина ноября и первая декабря— уки-оиссв и т. д., Таким образом кюрь-еыры или праздник Тора тыражинъ чуклесъ совпадает у Чуваш с празднованием uxs нового года.
Далеко не так деятельны Русские и Татары в уборке хлеба. У них обыкновенно по три, по четыре года и даже более хлеб лежит на гумнах немолоченный, в копнах, отчего, разумеется, и сырость много портит его, и мышь не мало истребляет. He думайте впрочем, что я хвалю Чуваш и их земледельческие достоинства, основываясь на каких-либо частных случаях, или на наблюдениях, сделанных мною только в некоторых чувашских и русских деревнях. или в пределах одного какого-либо уезда. Нет, леность и медленность русских крестьян и Татар в уборке хлеба и рьяная в этом отношении деятельность Чуваш составляют их общие относительные, характеристические свойства. Эти свойства могут послужить Вам признаком, по которому Вы легко отличите чувашское жилье от русского и татарского. Я не шучу. Еще въезжая в село или деревню, Вы и в казанской, и в симбирской, и оренбургской губерниях заранее можете определить, кто в этом или этой деревне, Русские-ли, Татары-ли, или Чуваши: Вам стоит только взглянуть на гумна. Если Вы в исходе ноября или декабря не заметите на гумнах ни одной хлебной копны, а только увидите воткнутый на верхушке каждого овинного шиша необмолоченный сноп; то смело заключайте отсюда, что это селение чувашское, а не татарское, и не русское. Если же на одних гумнах заметите копны немолоченного хлеба, а на других одну солому и неизбежный сноп на верхушке шиша; то примите это за несомненный знак, что тут вместе с Чувашами живут либо Русские, либо Татары... .
С незапамятных времен у Чуваш ведется обычай, окончив молотьбу, оставлять на шишах по одному необмолоченному снопу. Это жертва птицам небесным и вместе знак, что хозяин гумна кончил свои тяжкие работы и что добрый гость не будет ему в тягость, а напротив доставит ему случай и удовольствие выпить с дорогим и любезным знакомым лишний ковш пива, с обычным доброжелательным восклицанием: таву сана (здоровье твое!) —
Само собою разумеется, что спешная уборка хлеба требует со стороны Чуваш напряженных усилий, труда неутомимого. И действительно весьма часто случается, что Чуваши, пользуясь хорошею погодою, по-двое и даже по-трое суток сряду проводят в работе на гумне, почти не смыкая глаз и едва успевая перекусить кое-что в немногие минуты выдающегося им досуга; за то по общему ходу дел человеческих чем больше маета и труда, тем больше радости по его счастливом и успешном окончании. И Чувашенин естественно предается шумному веселью, окончив свои земледельческие работы и наполнив сусеки своих амбаров разного рода житом. Это веселье и обнаруживается разгулом и попойками на празднике чуклешл хлеба.
Каждый Иваныч счёл бы себя величайшим грешником, если бы стал употреблять новый хлеб и новое пиво, не совершив предварительно чукленья или моления о хлебе. Это моление чуваши производят не все вдруг, но по очереди и по предварительному взаимному соглашению. К заранее назначенному дню определённое семейство из нового солода и хмеля в большом количестве варит пиво, покупает вино, печёт из новой муки хлеб, из новой крупы варит кашу, заготовляет прочие съестные припасы, преимущественно из того, что родилось в этот именно год, созывает из своей и других деревень родных, кумов и приятелей. Все приготовленные яства ставятся на большой стол, посреди которого горделиво красуется весьма почтенной величины кадка с пивом, называемая пызык лятим. Как скоро соберутся все родные и все приглашённые знакомые, то старший в семействе берёт со стола каравай хлеба, держа его в правой руке, а в левой под мышкой — шапку, обращается к нарочно растворяемой на этот случай двери и открытому волоковому окну. Его примеру следуют и все присутствующие. Глава семейства читает благодарственную за урожай хлеба молитву Господу Богу и просит, чтобы Господь и на будущий год благословил труды их обильно, чтобы умножался их скот, чтобы ниспосылал им во время и в меру дождь и свет и чтобы даровал бедному своему народу мир и тишину. Потом, трижды осенив избу хлебом, глава семейства разрезает его на кусочки, которые и предлагает всем присутствующим. Каждый обязан взять кусочек, одну половину его съесть, а другую бросить на печь. Та же история повторяется с пирогами (сырцами), а затем с кашей, с тем только преимуществом в пользу каши, что каждый съедает целую ложку её, а на печь не бросает. В заключение все по примеру старшего в семействе черпают из кадки пиво и с ковшами в руках опять обращаются на восток с теми же благодарениями и молитвами к Господу Богу, к Божией Матери и к ангелам-хранителям, произнося в начале и в конце каждой молитвы: «пщши силызат кайзяр, Господи, апбрак, сирлах», т. е., «остави нам, Господи, грехи наши, спаси и помилуй». Потом каждый, отлив немного пива в кадку из ковша, над которым совершал молитвословие, выпивает остальное. За этой трезвой и целомудренной частью празднества начинается уже шумная попойка, является соблазнитель-пузырьщик, и с ним песни, пляски — и пир идёт горой.
В «Записках о чувашах» (стр. 71) говорится, что в хлебородные годы чуваши начинают хлеб молить в деревне все в один день. — Это неправда. Кто не пригласит к себе на чукленье своих кумов и приятелей, тот и сам не будет приглашён. А у чуваш без кумов и приятелей и праздник не в праздник: хлеб в кадке остановится, пиво и вино не войдёт в горло. — Да и сама наша почтенная писательница немножко противоречит себе. На той же странице она говорит, что для моления хлеба вся родня собирается в избу к старшему в семействе. А ведь весьма часто случается, что в целой деревне нет ни одного чужого человека: все родня между собою. По моему мнению, такую непоследовательность в повествовании можно объяснить только предположением, что А. А. Фукс описывала чувашское чукленье со слов своего толмача, почтенного, как она говорит, Ивана Андреевича Васильева, который между тем был большой мастер, по знаменательному выражению чуваш, «соя-соясб» (лгать с целью обмануть, надуть). Если бы он не был обманщик, то не захотел бы нашу писательницу и её читателей привести к нелепому заключению, будто целая деревня, в которой все родня между собою, может ограничиваться чукленьем в одном доме. Хорош был бы праздник, да не чувашский!.. Притом сама же А. А. Фукс говорит, что во всяком доме нарочно изо всего села солоду наварят пива — для чукленья (стр. 71). Как же тут можно всей деревне молить в один день?
Вот как в настоящее время чуваши чуклеют или молят хлеб! Подобным же образом празднуют они благополучное окончание всякого вообще важного дела: только, разумеется, содержание молитв и благодарений бывает тогда иное, приноровленное к поводу празднества. Не спорю, что в церемониях чукленья проглядывают ещё следы языческого верования чуваш. Сюда относятся, например, составляющие, как по всему видно, необходимую принадлежность чукленья обращение молящихся на восток к дверям, а не к иконе, которую впрочем в темной, очень слабо освещённой чувашской избе и рассмотреть довольно трудно. Но зато в самых молитвах и воззваниях, употребляющихся при чукленьи, незаметно следов язычества. Если угодно, то я, пожалуй, приведу вам, любезнейший Ал. Ив., и пример для объяснения слова — чуклес. У русских простолюдинов казанской и симбирской губернии вы можете услышать следующие, состряпанные по чувашскому синтаксису, фразы: «я уже молил малину»; «я ещё не молил орехов, яблоков, арбузов» и проч. Что же у русских простолюдинов значит «молить малину, орехи, яблоки, арбузы» и проч.? Ни больше, ни меньше, как разговеться этими плодами, в первый раз в году отведать их, разумеется, предварительно перекрестясь и сотворив обычную молитву: «Господи, благослови!» Равным образом и чувашское: «Тора тыражинб чуклес» значит: «помолясь Богу, в первый раз отведать нового хлеба», и в добавок погулять с радости о счастливом окончании тяжких трудов.
Но в старину иначе совершалось чукленье. В молодости мне случалось несколько раз видеть эту церемонию в её вероятно старинном виде, с странной однако ж примесью молитв, обращённых к христианскому Богу и к христианским святым. Оргии входили тогда в самый состав обряда; благодарение воздавалось множеству языческих божеств. Йомси были совершителями молитвословия. Поставив чуваш строем перед растворённою дверью, йомся с вышеписанными мною обрядами читал молитвы над хлебом и вообще над снедями Сюльди Тор (Верховному Богу). Но как скоро доходило дело до молитв над пивом, то богов являлось множество. Йомся провозглашал благодарственные молитвы богу верховному, матери богов, богу-творцу мира, богу-творцу душ, богу солнца, богине солнца, богу месяца, богу, открывающемуся в видениях пророческих, богу-раздавателю счастливых жребиев, богине-раздавательнице счастливых жребиев, богу грома и молнии, богу изобилия, богине земли, богу благодеяний, богу ветра, богине ветра, богу водяному, лесному, домовому, богу домашнего скота, богу дорог и проч... Потом йомся обращался с молитвами к разным кереметям, как-то: большой, средней, малой, серебряной, злой и проч., и проч. По возглашении молитвы каждому богу и каждой керемети, йомся и все присутствующие кланялись, приговаривая: «сирлагб анбрагб» (помилуй и не оставь, или спаси), а потом с ковшами в руках выпивали за каждого бога и каждую кереметь по ковшу пива.
По старинному обычаю йомси приглашаются и ныне на все праздники, но только за уряд и из опасения, чтобы они не накликали какой-либо беды. Ныне они далеко не так сильны, как были прежде. Некогда они были и народными врачами, употреблявшими для лечения болезней разные симпатические, антипатические, хирургические и другие средства, и жрецами, совершавшими общественное и частное богослужение, и советниками народа, и вождями его. Бывало, постигнет ли чувашенина недуг, или нежданно, негаданно привалит к нему счастье, либо удача в каком-либо деле, — он сейчас с подарком к йомсе, а тот назначает ему, какое именно животное и где, дома или в керемети, и какой именно он должен принести богам умилостивительную или благодарственную жертву. И ныне чувашенин обращается к йомсе за советом по случаю болезни, неурожая хлеба, падежа скота и т. п. Но йомси, из опасения видеть неисполненными свои приказания, уже не смеют и заикнуться о жертвоприношениях. Теперь они обыкновенно советуют ищущим их помощи либо сходить в село Игиаки для поклонения тамошней чудотворной иконе Святителя Николая, либо поставить Спасителю известного достоинства свечу в приходской церкви.
Чуваши пили в твёрдой, непоколебимой уверенности, что это пьют не они, но сами боги и керемети. Ещё не делая поклона богу, богине или керемети, они поднимали свои ковши с пивом, как будто подчуя кого-либо, и говорили шёпотом: «она корча барас» (ему, или ей, т. е., богу, или богине, надо дать ковш пива)! Если бы вы стали уверять чувашенина, что боги не принимают и не могут принимать участия в его чукленьи, что не боги, а он сам пьёт уготованное для них пиво, то он насмеялся бы над вами, как над человеком глупеньким, ещё не способным понимать дела. Примеры такого странного самообольщения, без сомнения имеющего основание в тайных либо забытых верованиях народа, мы будем иметь случай рассказать ещё раз, когда станем говорить о чувашском поминовении усопших... Извините за отступление, которое впрочем если не теперь, то после пригодится к делу. Продолжаю мой рассказ. Перебрав всех богов, богинь и всех кереметей и выпив за каждого и за каждую по ковшу пива, молящиеся чуваши в заключение обращались к иконе, прилепив к ней восковую свечу; все присутствующие, сотворив крестное знамение, кланялись иконе, и йомся провозглашал: «вырысе Тора! сирлаг, анбраг» (русский Бог! спаси и помилуй), «Тора Амыже! сирлаг, анбраг» (Божия Матерь! спаси и помилуй), «Пилюхси Тора! сирлаг, анбраг» (Божий Ангел! спаси и помилуй), «Тора Никола! сирлаг, анбраг» (Бог Николай! спаси и помилуй). И за каждым возгласом следовало новое воскурение.
В заключение считаю нужным сказать, что я описал старинный обряд чукленья, исключительно руководясь моими воспоминаниями, может быть, не во всех частях верными. В нынешнюю мою поездку в Чувашландию, сколько я ни старался поверить их с живою действительностью, — всё было напрасно: чуваши и теперь чукают, да не по-старинному! Как не позавидовать прежним путешественникам!..
Чуваши были плохие христиане, но вместе с тем они были плохие ревнители и древней религии: обыкновенная участь тех народов, которые принимают новую какую-либо веру не по убеждению, а из корыстных видов, у которых индифферентизм или совершенное равнодушие и к прежнему, и к новому вероучению питается и поддерживается грубостью, невежеством, всецелым погружением массы народа в быт материальный, в жизнь для удовлетворения одним животным потребностям. Долгое время чувашенин не сознавал противоположности между обоими своими верами; внешние обряды той и другой он безразлично исполнял единственно потому, что считал это средством к достижению корыстных, материальных целей, каковы, например, предотвращение от себя известных болезней, испрошение у неба плодородия, богатства и проч. Молясь в случае нужды богам языческим, он молился и Богу христианскому. Отправляя вместе с русскими христианские празднества, не питая ни особенной любви к древним, ни особенного отвращения к новым верованиям, чувашенин, так сказать, механически перенимал от русских и некоторые их религиозные понятия, привыкал обращаться с молитвами к христианским святым, особенно и достойно чествуемым у нас, и постепенно забывал или по крайней мере исключал из своего молитвословия многие даже весьма значительные в древней мифологии божества.
Меры, употреблённые для обращения их, были следующие: сначала указом 1743 года все принявшие и имеющие принять крещение освобождены от мурз, господ своих; всем таковым же, живущим у заимодавцев по крепостям, в уплату по заемному письму, сочтена служба заимодавцу с оценкою каждого года в 5 руб. Потом предоставлена была крестившимся свобода от податей, которые и за принявших христианство собирались с некрещёных. Наконец положено было желающим принять крещение выдавать единовременную денежную награду. Разумеется, что при этом случае чуваши крестились в разных местах раза по два и по три. (См. Дневные записки путешествия Ив. Лепехина. ч. 1 стр. 168).
Так ещё в семидесятых годах прошлого столетия выброшены были из употребляемых при жертвоприношениях молитв имена даже принадлежавших к высшему разряду (к числу небесных) божеств, каковы, например: «алыке азягтащ» или «озянь» (страж жилища богов и блаженных духов, по словам: отворяющий двери), «яуртаис» (бог жертв, т. е., бог, который переносил на небо молитвы, возносившиеся людьми при благодарственных и умилостивительных жертвоприношениях и которому в старину приносилась жертва прежде всех других богов) и некоторые другие. В статье о чувашах, писанной во второй половине прошлого века и помещённой в «Северном Архиве» за 1827 год (ч. 27), о божествах этих нет и помину. Память о них сохранилась в темном предании некрещёных чуваш, которые впрочем ни жертв им не приносят, ни имён их не призывают в своих молитвах.
Вообще число языческих божеств, к которым чувашенин обращался с молитвами, уменьшалось по мере того, как он узнавал новые предметы поклонения в лице того или другого христианского святого. Конечно, и этим сделан был уже важный шаг к изменению его древнего вероучения. Но ещё более должны были измениться старинные верования его, когда стечение разных обстоятельств, а особенно последовавшее в начале текущего столетия строгое воспрещение языческих жертвоприношений и обрядов, вывели его из безразличного положения в отношении к обеим религиям. От ознакомления с христианскими верованиями у чуваш (хотя и не все они приняли крещение) многие языческие божества получили совершенно другое значение, нежели какое имели прежде: с именами их стали соединять почти такие же понятия, какие мы соединяем с именами ангелов и некоторых угодников божиих. Вот несколько примеров: «пюлюхси» (древний бог-раздаватель счастливых жребиев или внешних благ) в веровании чуваш, ещё приверженных к языческим заблуждениям и тайно враждовавших против новой религии, незаметно сделался почти тем же, что у христиан — Архангел; «пшамбар» (бог, сообщающий видения пророческие и вообще раздающий душевные дарования) превратился у одних во что-то похожее на Георгия Победоносца, а у других — на Илью пророка; понятие о «сюльди-тор-амыж» (верховной богине, матери богов) перенесено на Пресвятую Деву; понятие о «тор-ира» (бог благодеяний) — на ангела-хранителя и т. д.
И «пюлюхси», и «пшамбар» в самой древней мифологии чуваш, ещё до сближения их с христианскими понятиями, имели вовсе не то значение, какое получили впоследствии. Что первоначально «пюлюхси» был бог податель внешних, а «пшамбар» — внутренних, душевных благ, — это подтверждается отчасти этимологическим производством и первоначальным значением их названий, о котором я буду говорить в своём месте, а отчасти свидетельством лиц, живших во времена, близкие к эпохе обращения чуваш в христианство.
И до 1830 года в казанской епархии (т. е. в губерниях казанской и симбирской) число некрещёных чуваш не восходило выше 4,250 человек. Но в этом году знаменитый иерарх наш, преосвященный Филарет, архиепископ казанский и симбирский (ныне митрополит киевский), обратил в христианство и крестил 2,268 человек. Пример благочестивого пастыреначальника нашёл подражание и в подчинённых ему служителях алтаря, с успехом продолжавших и продолжающих начатое им дело. Теперь из 300,000 чел. чуваш, живущих в Казанской губернии (по 8-й ревизии), едва ли осталось некрещёных до 2,000 человек.
Чуваши, подобно последователям Зороастра, обожали солнце, луну и прочие светила небесные и вообще видели в свете высочайшее существо и поклонялись ему, не имея у себя ни храмов, ни алтарей, ни кумиров.
Страленберг пишет, что чуваши на деревьях кереметей вместе с кожами вешают и кости жертвенных животных. Миллер, напротив, утверждает, что все кости жертвенных животных, а по показанию г-жи Фукс, даже и шкуры их, всегда и непременно сожигались. Оказывается, что Страленберг врёт, а Миллер и г-жа Фукс — не совсем. Чуваши точно вешали на деревьях кереметей кожи, снятые с лошадей, принесённых в жертву; при коже оставались непременно все головные кости, грива, хвост и ноги лошади. Кожи других жертвенных животных, быков, коров, овец, чуваши иногда оставляли на время в кереметях, а иногда тотчас же уносили с собою домой и продавали на базарах, а на вырученные деньги покупали пиво либо котлы для употребления в керемети, соль, муку, мёд и т. п. припасы для будущих жертвоприношений. Черемисы никогда не продавали жертвенных кож; они хранили их у себя, как святыню.
Я объявляю решительную войну и Миллеру, и госпоже Фукс, и во всеуслышание всех читателей вашей газеты утверждаю, что у чуваш волосы по большей части черноватые или тёмно-русые, что рыжие среди них чрезвычайно редки, что истинно чувашская борода — тёмно-русая, густая и довольно окладистая, что у них весьма часто встречаются бороды, от густоты волос свивающиеся прядями, наподобие заплетённых кос. И это почитается у чуваш, как и у русских простолюдинов, признаком особого благоволения домового.
Рубашки чувашек всегда бывают вышиты разноцветными шерстями, либо шелком и бумагою по подолу, около шеи и около груди. У девушек на груди бывает одна вышивка на подобие креста с венком, а у замужних женщин — две. В «Записках» Миллер утверждает, что чуваши ни в чём не разнятся от черемис, живущих в Козмодемьянском дистрикте. Г-жа Фукс, вероятно со слов Миллера, пишет, что «никак невозможно (sic!) путешественнику вдруг отличить чуваш от черемис (т. е. от черемис), ни мужчин, ни женщин по их наружности и костюму». — Помилуйте, отчего же невозможно? У чувашенина кафтан (сукман) всегда серый, а онучи чёрные; у черемисина — кафтан белый, да ещё с откидным воротником, и онучи также белые; вот вам и самый первый и весьма неголоволомный признак, посредством которого весьма легко можете отличать чувашенина от черемисина. Я уже не говорю о разнице в женских костюмах и в физиономии того и другого народа.
Четвёртая глава: о пище, торгах и промыслах есть по моему мнению самая лучшая во всей книге Миллера; жаль только, что она очень коротка, и что автор в некоторых случаях не входит в подробности, которые для нас могли бы быть очень интересны. Миллер говорит, что любимым кушаньем чуваш было — лошадиное мясо: это совершенно справедливо, потому что и теперь некрещёные чуваши большие охотники до него, да и крещёные бывало лакомились им потихоньку, чтоб не проведал об этом приходский священник. Свиней они у себя не держали и свининой брезговали, может быть, из подражания татарам. Но вопреки обычаю татарскому они лили кровь; закалывая скотину, особенно жертвенную, они сцеживали из неё кровь весьма бережно и варили её, смешав с жиром и крупою, в сычуге убитой скотины. Ныне уже ни один чувашенин не гнушается свининой.
Кушанье это, сколько я могу припомнить, называлось «толдармыою», и было очень вкусно — для голодного. Иногда на крови жертвенного животного чуваши месили тесто и пекли из него лепёшки, называемые «юсмат». От жертвенных же кушаний ведёт своё начало и «ширтан», род колбасы. Вот как его готовили: разрезав остатки жертвенного мяса на мелкие части, посолив и изжарив их, начиняли ими бараньи желудки, прокачивали их, и когда нужно было подавать на стол, то снова поджаривали в масле. Ширтаном угощали чуваши только закадычных друзей и кумов. «Толдармыж» и «юсман» ныне вышли из употребления; но «ширтан» готовят чуваши и теперь, только, разумеется, не из жертвенного мяса. Многие из русских, даже из чиновников, большие охотники до чувашского ширтана.
Во времена Миллера чуваши занимались больше скотоводством и пчеловодством, чем земледелием, которое, как работа менее других прибыльная и важная, предоставлялась преимущественно женщинам. Но главнейший промысел чуваш и единственное занятие их в зимнее время составляла охота на медведей, волков, лисиц. Черемисы славились тогда умением стрелять из луков, а чуваши были мастера владеть винтовкою. Впрочем, замечает Миллер, больших зверей ловят они по большей части ямами, а мелких — силками. Все нужное для домашнего обихода, как-то: ножи, ножницы, шелехи, копыльки, табак и проч., чуваши на базарах выменивали у русских на меха лисьи, беличьи, волчьи, медвежьи и т. п.
Здесь у Миллера опять недомолвка. Чуваши и черемисы ловили больших зверей, особенно медведей, не ямами только, но и другими замысловатыми и забавными способами, похожими на те, какие Лепехин (Часть 1, стр. 193) видел у башкирцев. Большая часть их основывалась на страстной приверженности Михайлы Ивановича к горячим напиткам и на его болезненной слабости к сотовому мёду. Впрочем, всех чувашских и черемисских способов добывать его шкуру и не перескажешь. Замечу только, что многие из них можно назвать отчаянными, дерзкими до безрассудства. И до сих пор здравствует в Чувашландии мой кум, старик Иошка — Иов ли, или Иона настоящее его имя, — того он и сам не знает, да и не интересуется этим. Но не в имени дело. Вот как добывал он бывало шкуру и мясо Топтыгина: почуяв приближение медведя, он падал на землю, притворялся мёртвым; медведь подходил к нему, обнюхивал, тормошил его, иногда даже лежал над ним; а Иошка затаивал дыхание до тех пор, пока не удавалось улучить самое удобное время, чтобы разом распороть неведомому брюхо ножом. Надобно, впрочем, полагать, что это не всегда обходилось Иошке даром, потому что он крепко помят и изуродован.
Потом автор переходит к разным названиям народов, городов и рек на языках чувашском, черемисском и вотяцком; рассказывает, что Казань по-чувашски называется «Хозан», Свияжск — «Свгл», Чебоксары — «Чобошкар» (т. е., Шубагикарь), Козмодемьянск — «Чиклеив» (т. е., Чикмене), Симбирск — «Сюрбги» (т. е., Сюрбю или Сюрбеве), Волга — «Ааль» (т. е., Адыл), Кама — «Шороь-Адал» (т. е., Шора-Адыл, белая Волга, потому что вода в Каме светлее и белее, чем в Волге). Вот и всё содержание главы о языке, художествах и науках!..
Грешный человек, я особенно любил ходить на жертвоприношения во время «ой-чука» и «синзи», потому что у чуваш существовал похвальный обычай во время этих празднеств дозволять молодежи «чоб тувасе пожтб-витре», т. е., целоваться с девушками через ковшики тонко-переплетённых лычек.
Если чувашенина подозревали в каком-либо проступке, в котором он однако же не сознавался, то его заставляли перешагнуть через сухую, зажжённую с обоих концов лутошку, которая нарочно для этой цели «кереметь-пыхагганом» (директором, или почётным смотрителем керемети) должна быть вырублена в керемети. Переступая через лутошку, он должен был сказать: «да буду я также сух, как эта палка (пожит-юсси), если говорю неправду», потом, припав к земле, выпить поставленный под лутошкой стакан вина или солёной воды, поцеловать землю и съесть с конца ножа круто посоленный кусок хлеба. Церемония эта совершалась иногда на мирской сходке, иногда вне села, в виду керемети, но всегда непременно в присутствии многих свидетелей. Другой вид очистительной присяги не требовал такой торжественности. Если один чувашенин обвинял другого в том, что он не выполнил данного ему обещания, а тот утверждал, что вовсе не давал этого обещания, то обвиняющий покупал немного вина и приводил обвиняемого к церкви. Последний, взглянув на крест церкви, должен был сказать: «Тобада Торжин, каламат» (ей-Богу, не говорил, не обещался!) и выпить стакан вина. Тем всё дело и оканчивалось; обвинитель и обвиняемый по-прежнему делались приятелями; а об обещании между ними не могло уже быть и помину. Этот род клятвы был в большом употреблении у чуваш. Но надо припомнить, что честное слово, скреплённое рукобитьем («ала барась»), заменяло у них все наши контракты, договоры, условия, заёмные письма, купчие крепости и т. п. вещи.
Богатые чуваши женили своих сыновей пяти или шести лет. Многожёнство у них позволялось; но более пяти жён никто не имел. Законы родства при бракосочетании соблюдались строго. Не позволялось жениться: 1) на родных сёстрах, 2) на сестриных и братниных дочерях, 3) на двух сёстрах двум братьям, 4) на свояченице при жизни жены. Замечательно, что у чуваш существовал еврейский закон ужичества, но только с следующим ограничением: оставшуюся по смерти большого брата вдову брал за себя меньшой брат, но большой брат не мог жениться на вдове меньшого брата. — Хоронили чувашенина непременно в том платье, какое он носил; в могилу с покойником клали всякий домашний скарб, котлы, ложки, ножи и проч. На могилах чуваши ставили деревянные столбы. Поминки отправлялись у них не в домах, как у черемис, но на кладбищах, где закалывалась и съедалась родственниками покойного его любимая лошадь, при чём много бывало плача, игры, пляски и питья.
В 1762 году вышла «Топография Оренбургская» Петра Ивановича Рычкова. В ней находим следующие этнографические сведения о чувашах:
Река Кама по-чувашски называется Чолма. Чолматы были болгары. Следовательно, Татищев справедливо называет чувашей болгарским народом. Наибольшее число их живет в Казанской губернии, а особенно в Свияжском и Симбирском уездах. До 500 семейств чувашских живет и в Оренбургской губернии, а именно в Уфимской провинции. Но по делам видно, что уфимские чуваши из уездов Казанского, Курмышского и Чебоксарского. В Оренбургской губернии их называют горными татарами; но по языку они столь же отличаются от татар, как от вотяков и черемисов.
Чуваши в домашней жизни опрятнее мордвы. Паллас находил у некоторых из них чистые избы, топимые по-белому, и заметил, что только самые бедные из них спят не на перинах, но на войлоках и рогожах. Кроме хлебопашества и скотоводства, чуваши с особенным успехом занимаются пчеловодством; потому на пирушках они употребляют как пиво, так и вареный мед, но никогда — кумыс, любимый напиток татар.
Чувашское слово «арня» (неделя) происходит от «ярнясб» — освобождаться от работ, удосуживаться, успокоиваться. Следовательно, «арня» есть день покоя, суббота еврейская.
У здешних чувашей есть предание, что предки их — очень много лет тому назад — пришли с юга, из-за Симбирска.
Что Георги хотел этим сказать и доказать? Если ту мысль, что недалеко еще время, когда чуваши были народом кочевым, то мысль эта ошибочна. Они издавна, может быть, еще до татарского владычества, вели жизнь оседлую и, занимаясь главным образом скотоводством и звероловством, не чуждались и земледелия. Это видно, между прочим, и из их древних религиозных установлений, например, из праздника моления хлеба, из времени ой-чука и прочего.
Это неправда. Луговые черемисы грубее чувашей и ниже их в нравственном отношении. Горные крепче, виднее, развязнее своих луговых единоплеменников, но и не выше чувашей в умственном отношении.
И хлеба, и скота, и пива, и меду у чувашей всегда было вдоволь. Одними остатками годового запаса доброй чувашской семьи можно бы при нужде целый год прокормить два немецких крестьянских семейства. Чуваши далеко запасливее русских крестьян. Тот, у кого со стой провизии заготовлено всего на один год, у них считался уже недостаточным крестьянином. А совершенных бедняков, людей, что называется, без двора, между ними не было, да и нет. Никогда, ни в деревне, ни в городе, не увидите вы нищего-чувашенина. Одевается чувашенин нещеголевато — это правда: да ведь тут свой расчет. Иной Василий Иваныч, пожалуй, состроил бы себе синий кафтан, купил бы и сапоги с морозом (со скрипом), точь-в-точь такие, как у волостного писаря, да потом беда: о человеке в таком пышном наряде нельзя не подумать, что он — богач; а подумают добрые люди — смотришь, и притащат тебе сухую беду. Следовательно, благоразумнее не вылезать из благословенной сермяги и заветных онуч.
Правда также, что те из чувашских домов, которые топятся по-черному, грязноваты; но чуваши живут в них только зимою; во все остальное время года они помещаются в холодных строениях, на дворе, которые обыкновенно бывают и лучше устроены, и чище содержимы, чем русские дворы.
Чтобы чуваши ели всех хищных зверей, всякую птицу, даже падаль — это неправда; медвежье и лисье мясо они ели, да так, что и сам Георги не побрезговал бы им. Но чтобы они употребляли в пищу падаль — для этого надобно бы предположить, что для них мясо колотой скотины было невидаль. Между тем несомненно известно, что цены на говядину и на дичину у чувашей были чрезвычайно низки. Лет около 25 тому назад я покупал на чувашских базарах рябчиков по 4 копейки медью за штуку. Да и эта цена считалась тогда высокою: значит, прежде была еще ниже.
Не несколько, а множество хлебов, мед и пиво. Но хлебы играли особенно важную роль: они заменяли у чувашей место наших пригласительных билетов.
Жертву эту приносил не невестин, а женихов отец и сам жених. Для этой цели они накануне поезда и должны были вымыться в бане, потом пригласить к себе всех родных и знакомых односельцов, выбрать из них дружку, поддружье и прочих, угостить как избранных, так и все собрание; а на другой день ехать к невесте со всею свитою.
Вообще Георги — самый неверный, самый поверхностный описатель чувашей; он не выкупает, подобно Миллеру, своих ошибок ни одним новым и дельным известием.
Николай Петрович Рычков упоминает о них только мимоходом, повествуя очень подробно о черемисах. Автор уверен, что чуваши, черемисы и вотяки суть коренные жители страны между Камою и Уральскими горами и что они суть прямые и законные потомки древних скифов и сарматов.
Кереметью или ирзамощью называлась четвероугольная площадь, огороженная забором в рост человеческий; в длину этот забор от запада к востоку был от 40 до 60 саженей, а в ширину от севера к югу — от 30 до 50 саженей. В керемети было трое ворот: восточные, западные и северные. В северные приносилась необходимая для жертвоприношения вода; в западные входили и выходили люди; а в восточные могли проходить только жертвенные животные.
На них лили холодную воду до тех пор, пока они своим трепетанием доказывали присутствие при них керемети и благоволение к жертвам. Узнав таким образом, что животное приятно керемети, тотчас заколали его, снимали с него кожу, отдаляли его голову и внутренности от жертвенного мяса и после этого раздробили на столько частей, сколько было богомольцев. Части эти, после омытия, отнесли к Мсею на жертвенник, который был не что иное, как стол длиной от севера к югу в полторы сажени, а шириною от запада к востоку в полтора аршина. Он располагался обычно по правую сторону западных ворот, саженей на шесть дальше от забора к востоку. По обе стороны жертвенника было врыто по два столба с перекладинами, на которых висели котлы для варки мяса жертвенных животных и которые посредством особых отводных соединялись с навесом, находившимся под жертвенником. Чуваши верили, что на жертвеннике во время их молитв присутствует Бог, которому приносится жертва, а на отводах его семейство. Моление начиналось тогда, когда иомси и старейшины опускали в котлы с водой мясо жертвенных животных, их сычуг, наполненный жиром, крупу и кровь, соль и крупу, и когда дым от горящих дров под котлами сгущался около жертвеника. Положив шапку под левую руку, чуваши становились в несколько рядов вокруг жертвенника и с частыми поклонами просили керемети-отца, керемети-матери, детей и прочих злых духов о помиловании, избавлении от горя, печали, болезни, засухи и беды.
Сухая беда — всякое незаслуженное несчастье, всякое бедствие, которое не связано с волей и деятельностью бедствующего. Засуха истребляет прекрасные всходы хлеба, лошадь падет в Чувашии, корова сгибнется, умрет без каких-либо причин, и старик-отец, старуха-мать, либо взрослый сын, мертвое тело, которое появится на сельском погосте — все это сухая беда. Но в этом контексте слово имеет техническое значение: оно обозначает заставить человека пережить незаслуженное наказание, или, еще точнее, привести его к суду, запутать в судебном разбирательстве. Молящиеся при этом сожигали на месте жертвоприношения внутренности животных и некоторые их кости. На деревьях, растущих в керемети, они вешали головы и кости животных, а также их шкуры, некоторые временно, другие навсегда.
В дупле одного или двух деревьев в керемети, а иногда и в специально устроенных для этого ящиках, каждый приносивший жертву оставлял деньги, в зависимости от своего достатка. Эти деньги назывались мамалл-окси, или окси (от татарского акча — деньги, а возможно — от арабского маль — имущество, либо от слов "ма-лиадл", то, что имеется у кого-то). Выходящие за пределы обычных жертв приносились в кереметь и вешались на деревьях по аршину холста. Всё имущество керемети считалось священным, неприкосновенным: не дозволялось рубить деревья или косить траву, не разрешалось добывать зверей. Смотр за чистотой и сохранностью её поручался общинным выборным, достойному человеку, называемому кереметь-пыхаиат (почетный смотритель керемети). Важно, что здания, находившиеся в ней, ни при каких обстоятельствах не могли быть нарушены или повреждены.
Когда здания керемети приходили в ветхость, иомси сжигали их и приказывали построить новые по образцу прежних. Многие из стариков — Чуваши помнят ещё древнее устройство керемети. К ним-то я обращался с вопросами и недоумением, когда встречал разночтения у Палласа, Спеха и неизвестного автора, верного Архива Миллера, который утверждает, что Чуваши в старину использовали мамалл-окси для общественных нужд. Можно догадаться, какие это были расходы.
Балек, бедяки, лишенные физической возможности добывать себе пропитание, назывались у Чувашей лиалио. В этом названии они, вероятно, использовали его для обозначения тех, кто был в доме, как бы на пансионеров керемети.
Так, например, нам рассказывают, будто «пуятрата» по-чувашски значит «разумный старик», будто «ой-чук» есть благодарственная жертва, приносимая в керемети (по-русски это выходит так: полевая жертва, приносимая в лесу), будто у чуваш есть какие-то кереметные праздники и т. д.
У них, как и у других восточных народов, слова «жена», «супруга» не употребляются, когда говорится о высших лицах: «мать Тора», «керемети», «пюлюхси» — это эллиптические выражения, которые должно переводить: «мать-де Тора», «керемети», «пюлюхси» и т. д.
Со времени покорения русскими Казанского царства чуваши обоготворяли каждого из наших государей (падишаха), но супругу его называли не «падишах-арым» (супруга государя), а «падишах-амыж» (мать государя), то есть «мать-де царя».
Боги чувашские, как сказано выше, разделялись на добрых и злых. Тем и другим приписывалась взаимная друг от друга независимость. Боги добрые подразделялись на два разряда:
а) небесных, или живущих на небе, и
б) земных, имеющих местопребывание на земле.
А) Небесные добрые боги:
- Сюльди-Тора — высочайший бог. У него жена — Сюльди-Тора-амыж и дети — Сюльди-Тора-ывыл-зэм. Это самое верховное божественное семейство. Сюльди-Тора есть властитель и распорядитель всего надзвездного, духовного мира; с землей же он сообщается не иначе, как через посредство других небесных богов.
- Сюдь-Тунзы-Тора — творец света, бог, во власти которого посылать людям свет и теплоту.
- Чич-сорадан-Тора (от персидского джан-душа) — бог, дающий младенцам души. Чуваши допускали предсуществование (praeexistentiam) последних и верили, что души человеческие сотворены высочайшим Богом посредством Чич-сорадан-Торы и до соединения своего с телом живут в удивительно прекрасной, богатой и плодородной стороне, лежащей к юго-востоку от Чувашии.
- Асла-адди-Тора — бог грома и молнии. «Асла-адди-Тора» дословно значит: «бог-дед». Отчего бог грома и молнии получил такое название, занимая ничуть не первое место в теогонии чувашской, — неизвестно. Знаем только, что гром и дождь у чуваш называется адди (Асла-адди). Чувашские выражения «асла адди аудать» («дед поет», или «слышится»), «асла адди хыда аудать» («дед громко поет») значат: «гром гремит», «сильный гром гремит».
- Кебе (вероятно, от арабского када — «судьба, предопределение, рок») — бог, управляющий всеми земными и подземными делами и особенно судьбами рода человеческого. Ему содействуют два небесных божества: Пюлюхси и Пигамбара.
- Пюлюхси — небесный бог, который по назначению Кебе раздает людям счастливые или несчастные жребии, богатство или скудость земными благами. Это семейный бог, как и Сюльди-Тора, то есть у него есть жена и дети.
- Пигамбара — бог, по определению Кебе раздающий людям душевные качества и сообщающий им пророческие видения. Само название этого бога, очевидно, происходит от персидских слов пигам («радостная весть») и барден («нести») и значит «пророк». Присовокупим к этому чисто персидскому происхождению Пигамбара и то весьма важное обстоятельство, что он был первоначально бог и огня. Потом низвели его на степень бога пастухов и, наконец, понизили в звание покровителя скотов. Sic transit gloria deorum paganorum! От заведования прекрасными душевными качествами низойти до заведования скотами — шаг несколько крутоватый; нам кажется даже, что здесь, между прочим, должно искать нового доказательства не прогрессивного, а регрессивного движения религиозного образования у чуваш.
- Ира-Тора — бог благоденствия, покровитель жизни супружеской, семейной. Он устрояет браки, старается сделать счастливой жизнь супругов и во всех отношениях обеспечивает их домашний быт.
- Хвель-Тора — бог солнца; Хвель-амыж — его жена; Хвель-ывыл-зэм — его дети.
- Ойхы-Тора — его жена и дети. «Ойхы» по-чувашски значит «месяц», по-татарски он называется ой.
- Пертерли — бог одновидный. Корень названия его заключается в татарском бер («один») и арабском таур («вид, раз»); а частица -ли, как известно, употребляется в тюркских наречиях для образования имен прилагательных. Это бог-покровитель мануфактурных изделий. Он же употребляемую чувашами пищу делает безвредной.
- Сюланы (от татарского джилан — «змей») — бог, летающий в воздухе и сообщающий женщинам дар плодородия.
- Сирь-ашше — его жена и дети. Это бог, создавший землю («земля» по-чувашски сирь, по-татарски ир или джир).
- Силь-Тора — его жена и дети. Это бог ветра.
- Сюрень-Тора (сюрень или сюрегень — от чувашского сюрясе, имеющего корень в татарском юрмак — «ходить, странствовать, гулять») — бог, странствующий по воздуху и подающий помощь тем, которых постигает непредвиденное, нечаянное и незаслуженное бедствие. В особенности он покровительствует странствующим по водам и спасает утопающих.
- Херле-Сирь-Тора — бог красивой, плодородной земли, то есть оплодотворяющий землю.
- Хурбаш-Тора (от арабского курбан — «жертва») — бог жертвоприношений. Когда чуваши хотели приносить жертву высшим небесным богам, то прежде всего особым жертвоприношением просили Хурбаша, чтобы он внял их моленьям. Потом уже начиналось жертвоприношение в честь высших богов, к которым один только Хурбаш-Тора мог переносить земные жертвы приносителей.
- Алыкя-озянь-Тора — отворяющий двери небесного жилища богов, охранитель небесных врат.
Б) Земные добрые боги:
- Сирди-падишах, Сирди-падишах-амыж, Сирди-падишах-ывыл-зэм — земной царь, земная царица и дети их. Язычествовавшие чуваши боготворили каждого из земных своих владык, считая их представителями высочайшего бога и приписывая им чисто божественную натуру. На торжественных жертвоприношениях имя земного царя и его семейства произносилось в молитвах вслед за именем высочайшего бога, прежде всех других небесных божеств.
- Сюльги-Тора (от чувашского сюльги или татарского юль — «дорога») — бог, покровитель дорог и путешествующих по ним.
- Кильраны-Тора (от киль — «дом») — домовой.
- Кардам-Тора (от карда — «загородка, хлев, скотный двор») — покровитель и защитник домашних животных.
- Вурманы-Тора (от чувашского вурман или татарского урман — «лес») — хранитель лесов, не имеющий, впрочем, ничего общего с кереметью.
- Хирраны-Тора — блюститель пашен и вообще полей.
Из этих торжественных жертвоприношений два совершались в поле: одно перед яровою, другое — перед озимою пашнею. Первое называлось ой-чук («полевая жертва»), второе — симзи («недельная пора»). То и другое совершалось в поле с такими же обрядами, как и описанное мною кереметное жертвоприношение. Вот в чем только разница: в кереметном чуке не бывает ни музыки, ни плясок. Напротив, праздники ой-чука и симзи начинались музыкою и оканчивались пляскою и веселыми играми.
Третье жертвоприношение есть уже известное вам Тора-тыраокин чук («моление о хлебе»). Оно отличается тем, что при нем, кроме добрых богов, призываются и злые.
Кереметь первоначально назывался сыном верховного бога, первенцем его. Люди, подстрекаемые шайтаном, убили его в то время, когда он в пышной колеснице, запряженной белыми конями, разъезжал по земле, всюду принося с собою плодородие, обилие благ земных, довольство, счастье. Чтобы скрыть от верховного бога свое ужасное преступление, люди сожгли тело убитого сына его и прах его развеяли по ветру. Но там, где падал на землю этот прах, выросли деревья, а с ними возродился и сын бога — уже не в одном лице, но во множестве враждебных человеку существ, которые, впрочем, сделались уже, так сказать, привязанными к земле и лишились возможности жить в сообществе с добрыми небесными богами. Таким образом произошло множество кереметей; число их размножилось потом еще более, когда керемети переселились и произвели от себя длинную вереницу потомков.
Почитание керемети, вероятно, уже от чуваш перешло к черемисам, вотякам и некоторым другим финским племенам.
У каждой чувашской деревни непременно была своя кереметь, в многолюдных селах их было по две, по три и более. Название свое они получали или от своих отличительных свойств, или от деревни, либо от реки, к которой прилежали, а иногда от имени коми или старика, который первый посредством пророческого сновидения или каким-нибудь другим чудесным образом открывал кереметь в том или другом месте.
Как скоро народонаселение в той или другой деревне умножается до такой степени, что количество пахотной земли оказывается недостаточным для всех, и потому некоторые из обывателей принуждены бывают выселяться на новые места, то и некоторые из кереметей или их детей переходят с ними на эти новые места, поселяются в близь лежащих рощах и ездят оттуда каждую ночь в великолепных колесницах к своим сродникам для свидания.
Каждая кереметь, кроме детей, имеет своих служебных, также как и сама она, злых духов, исполняющих ее приказания.