Джазовую «тональность» в «партитуре» 87-го филармонического сезона в Ижевске апрельским концертом продолжили Даниил Крамер, Роман Мирошниченко и Дарья Чернакова. В программе этого «ударно-струнного» трио в основном прозвучали испанские и аргентинские мотивы. При этом в новом разговоре с маэстро Крамером мы взяли совершенно другую тему… В эксклюзивном интервью для Удмуртской филармонии народный артист России, джазовый музыкант и педагог написал колоритный портрет своего учителя Евгения Либермана.
Разговорник на целый сборник
За долгое – без малого в три десятка лет – знакомство с Даниилом Крамером при регулярных встречах с ним во время его гастролей в Ижевске и однажды в Воткинске, филармонический журналист предлагал к разговору многочисленные музыкальные или биографичные сюжеты.
При этом на каждую тему из абсолютно разных сфер музыки и жизни народный артист России и лауреат европейской премии имени Густава Малера откликался одинаково яркими, живыми, увлекательными и захватывающими историями, которых к нынешнему дню у меня накопилось уже на добрый книжный сборник…
И когда накануне недавнего гастрольного визита маэстро в столицу Удмуртии интервьюер размышлял над главным эпизодом, который можно и нужно было взять для новой беседы, то вдруг понял, что ещё ни разу прежде не спрашивал великолепного джазового музыканта о его удивительном учителе.
Профессоре Евгении Либермане (в свою очередь ученика незабвенного Генриха Нейгауза), 100-летие со дня рождения которого отечественное музыкальное сообщество будет отмечать в ноябре 2025 года…
Музыкант и лауреат – совершенно разные вещи
С этим «открытием» за пару часов до апрельского концерта я и пришел к музыканту в артистическую гримерную.
– Поговорить о личности Евгения Яковлевича Либермана?! – переспросил сначала Даниил Борисович Крамер, а затем эмоционально отреагировал. – Охотно и с огромным удовольствием!
– Каким вы сохранили в памяти образ своего учителя? Каким Евгений Яковлевич был в классе и дома, где нередко занимались его ученики? Что передавал Либерман своим подопечным, и что вы сами брали от педагога?! – журналист выпалил скороговоркой целый блок вопросов и «развесил уши» в предвкушении услышать устный колоритный портрет наставника пианиста.
– Как и любой талантливый человек, а Евгений Яковлевич был мега-талантлив, Либерман представлял собой многогранную, неоднозначную личность. Когда я поступил в его класс в институте имени Гнесиных, то столкнулся с полной противоположностью тому, как преподавала моя педагог в Харьковской средней специальной музыкальной школе Елена Владимировна Иолис, – по двум предложениям, сказанным Даниилом Крамером, можно было догадаться, что его новый рассказ будет аналогичен всем предыдущим – в том плане, что откровенным и остросюжетным. – При том что Елена Владимировна тоже была невероятно талантлива. Сначала она разглядела во мне способности к музыке, а позже, что называется, передала лично в руки Либерману, специально для этого купив билеты на московский поезд и повезя меня вместе с моей мамой в столицу. Причем она не просто водила меня по разным авторитетным и очень известным педагогам, а смотрела как они занимаются со мной и кого будут делать из меня. И вот когда Елена Владимировна увидела Евгения Яковлевича, то сразу сказала: «Даня! Тебе нужен именно Либерман!» Спустя несколько лет я понял, почему моя харьковская учительница произнесла эту фразу. Она не хотела, чтобы из меня делали «блистательного лауреата всевозможных конкурсов», а хотела, чтобы из меня делали музыканта… А это бывают совершенно разные вещи…
Недурная игра от желторотого птенца
– На уроках с Еленой Владимировной я привык, что когда она сердилась на меня, то понижала голос, и самым страшным испытанием была ситуация, когда она переходила на шепот. Если она начинала шептать, то у меня автоматически начиналась истерика. «Слабоват ты для этой пьесы. Я тебя с неё снимаю. Будешь играть что-нибудь полегче», – едва слышно говорила мой педагог, но с такой интонацией, что после этого мне хотелось застрелиться, – народный артист страны оглядывался на эпизоды из отрочества, постепенно перераставшего в юность. – В этом отношении Евгений Яковлевич был абсолютно другим. От него в любой момент я мог услышать крики с набором эпитетов, скажу прямо, не самых лестных: «Дурак! Идиот! Птенец желторотый! Пошёл вон отсюда!» И когда я начинал уходить в ту сторону, куда меня отправлял Либерман, он снова кричал: «Куда ты пошёл?! Вернись обратно!»
Под смех героя журналист вспомнил, как в портретном эссе пианиста Сергея Грохотова «За роялем с Евгением Либерманом» отмечалось, что оценочная реакция его педагога на игру ученика «недурно», была исключительной редкостью и одновременно высшей похвалой.
– Надо было ещё заслужить это «недурно» от Евгения Яковлевича! – громко расхохотался Даниил Крамер. – Для этого «недурно» порой требовались два года усердной работы за роялем. При этом когда эта похвала прозвучала-таки в мой адрес, Либерман как обычно приступал к скрупулезному разбору полётов, в ходе которого я окончательно переставал понимать, а что, собственно, в моей игре было недурного?! И вот однажды я не выдержал и спросил у своего мастера: «Евгений Яковлевич! Что было неплохим в моей игре?!» И от этого неожиданного для него вопроса, Либерман даже как-то растерялся: «Ну, как-то в общем было всё неплохо…» После этой реплики он сделал короткую паузу на размышление и затем опять обрушился на меня: «А зачем тебе в сущности это знать?! Вот то что было неплохо, это и есть неплохо, и дальше так и продолжай. А вот то, что тебе мешало в этом произведении, мы сейчас и разберём!» С другой стороны, получить от своего профессора оценку «Дурак!» тоже было не менее примечательно, ибо когда Евгений Яковлевич не видел и не чувствовал перспектив в ученике, он на него и не ругался. Так что, когда Либерман обзывал меня «птенцом желторотым», мне завидовало большинство моих однокашников из его класса. Это означало, что мой учитель нервничает, переживает и злится на то, что я не соответствую собственным возможностям.
Нервы неравнодушного сурового отца
– Как бы то ни было, для своих подопечных Евгений Яковлевич всегда оставался неравнодушным отцом. Суровым, но отцом, – резюмировал выпускник «Гнесинки» и развивал мысль. – Который в первую очередь видел в ученике человека и учил его думать и чувствовать. Впрочем, как и многие мои учителя в харьковских школах, которые учили своих питомцев читать между строк, чувствовать между нот и понимать смыслы. Глубинные, а не поверхностные. При всём этом Либерман обладал странным качеством, которое не скрывал. «Даня! Я не стал великим пианистом из-за того, что иногда нервишки сдавали». И в действительности, выходя на сцену он сильно нервничал, и от этой нервотрёпки терял в своем пианизме примерно треть от того, чем владел. По всей видимости, как раз по этой причине из него не получился гастролирующий концертирующий музыкант. Но зато, когда в классе он показывал ученикам какой-то кусок или всё произведение целиком, то вызывал восхищение качеством своего звука. Когда я приносил ему партиты Баха, то мой педагог говорил о том, что в этой музыке есть энергия. Будучи молодым и энергичным, я понимал его реакцию по-своему и играл громко, в высоком темпе. «Дурак! Птенец!» – снова негодовал и обзывался Евгений Яковлевич, садился за рояль и наглядно показывал то, что представляет собой подлинная баховская энергия. При этом я понимал сразу две особенности – понимал, что понимаю, чего имел в виду Либерман, и понимал, что не понимаю, как мне это сделать. А мой Учитель старался, чтобы я услышал и почувствовал! Потому что настоящее искусство начинается не там, где понял, а там, где почувствовал! К великому моему сожалению, далеко не все педагоги знают об этой большой разнице. Именно поэтому, я убежден в том, что все музыкальные педагоги всегда должны быть «играющими тренерами» и давать хотя бы один полноценный сольный концерт в течение учебного года. Не отчётный концерт своего класса, а свой! Для своих учеников, чтобы они сидели в зале и слышали, как играет их педагог, как он чувствует музыку и видели, на какой высоте располагается планка мастерства, к которой они должны тянуться и стремиться. И несмотря на все свои нервы перед публичным выступлением, Евгений Яковлевич хотя бы один раз за сезон играл для нас этот клавирабенд. Все также волновался, нервничал, боялся, но выходил на сцену и играл. А затем анализировал себя при нас: «Помните, в этом месте в «Фантазии» Шопена я сделал всё хорошо, а в другом месте сделал неправильно. Знаете, почему?! Да потому что не рассчитал динамику!» - «Как не рассчитали динамику, Евгений Яковлевич?! Вы и не рассчитали?» - поражались мы. – «Да, я не рассчитал!» – заключал Либерман. – «Потому что вы слышите, как получилось, а надо слышать то, как должно было получиться, исходя из всего предыдущего развития пьесы, из всей динамики и агогики». Он выводил нас на абсолютно другой уровень восприятия музыки.
Взгляд в воду и бросок в бурный поток
– Ещё один важный нюанс в педагогике Либермана заключался в том, что помимо своих уроков ты в обязательном порядке должен был посещать уроки своих соучеников, – завершая увлекательные портретные зарисовки о своем педагоге акцентировал внимание Даниил Крамер. – В противном случае он жутко злился на таких лентяев. Он мог им заявить: «Вы не профессионалы! Вам что, неинтересно посмотреть, как я занимаюсь с другими учениками?!» Природа этой его злости объяснялась тем, что он готовил нас в нескольких ипостасях. И как исполнителей, и как аналитиков, и как педагогов. В конце концов, он готовил нас как музыкантов, которые сидя на чужих занятиях изучали программы однокашников. Условно говоря, слушая, как мой одноклассник играл «Патетическую» сонату Бетховена, я заранее знал, каких ошибок в исполнении этого произведения можно не только не повторять, но и полностью избежать. Потому что на все эти оплошности Евгений Яковлевич уже указал, детально разобрал их и впредь больше не хотел тратить на это своё время. «Мы должны идти вперед, мы должны двигаться дальше, а не сидеть на нижайшем уровне в разборе ваших полетов». Эта позиция Либермана не стыковалась с педагогическими методами многих его коллег, считавших их секретами для глаз и ушей других учеников и не подпускавших их к своим занятиям. Наоборот, ученик Нейгауза, Евгений Яковлевич также, как и его великий учитель, приглашал на свои уроки всех желающих. И этот подход позволял выпускать из класса не копии «маленьких нейгаузят», а индивидуальности. Копии штамповать легко, когда не нужно проникать в индивидуальные особенности твоих воспитанников. А Генрих Густавович Нейгауз, как позднее и Евгений Яковлевич Либерман, умел и любил проникать в индивидуальность ученика. Как произошло и в моем случае. Когда, к примеру, учитель услышал мои первые и жалкие опыты в джазе. Вернее, даже не жалкие опыты, а потуги жалких опытов. Услышал и сразу сказал мне: «Даня! А ведь это твое! Я тебе мешать не буду, но классику бросить не дам. Ты всегда будешь её играть». И я на всю жизнь запомнил эту фразу, потому что в ней Евгений Яковлевич как в воду смотрел. Никакой ревности в его словах не было. Причём вскоре после этого на одном из классных концертов он сделал со мной то, что можно было сравнить с тем, когда котёнка бросают в бурную реку и наблюдают за ним: выплывет или не выплывет? На этом концерте, где я играл последним, профессора и студенты уже потянулись к выходу, но Евгений Яковлевич громко постучал карандашом по столу и когда все повернулись к нему, сообщил: «А теперь Данечка сыграет нам джаз!» А Данечка не в зуб копытом даже не подозревал об этом. А учитель швырнул меня как того самого котёнка в стремительный поток, а ты уж будь добр выплывай. Или утони. Если выплывешь, то быть тебе на сцене, если не выплывешь, значит, не судьба. Потому что Либерман знал, что такое большая сцена. И за это его «швыряние в стремнину» я был ему не просто благодарен, а был готов низко поклониться. Потому что чего только со мной на сцене не происходило, но я всегда был верен урокам двух моих педагогов – Елены Владимировны Иолис и Евгения Яковлевича Либермана. И уроки эти состояли в том, чтобы никогда не останавливаться в творчестве и в жизни, всегда двигаться вперёд, потому что тот самый котёнок, брошенный в бурную воду, обязан выплыть, выжить и выполнить свои задачи в жизни…
Текст: Александр Поскребышев;
Фото: Руслан Хисамутдинов.