Страницы Акмолинского патерика
Из воспоминаний Г. Е. Степановой-Ключниковой
9
Но были и курьезные истории. Подружились две простоватые тетки. Муж одной был слесарем, а другой – шофером.
– Смотри, Дуся, – говорила одна своей подруге, – в какое общество мы с тобой попали. Вон та – Марьясина. У нее муж директором банка был, так весь банк и хапанул. А у этой, – она показывала на Серебровскую, – муж золотые прииски американцам продал.
Серебровский был видный горный инженер и работал в Баку. В двадцатых годах его пригласили в Кремль и отправили в Америку изучать методы добычи золота на Аляске. По возвращении в Россию он был назначен главным инженером всей золотодобывающей промышленности СССР.
Среди «алжирок» маленькая Серебровская отличалась своей наружностью. На ней была элегантная шубка с великолепной черно-бурой лисой, на голове рваная солдатская ушанка, а на ногах непомерно большие брезентовые бутсы на деревянной подошве. Чтобы удержать их на ногах, ей приходилось ходить как бы на лыжах, шаркая подошвами по земле. Была в лагере и секретарь Серебровского – Жуйко Нина.
Историю Серебровского тетки интерпретировали по-своему. Но не менее удивительной была история одной из них. Когда после двух лет полной изоляции в лагере была разрешена переписка, слесарь-водопроводчик написал жене, что арестовали его по ошибке вместо однофамильца, жившего с ними в одном доме, что его уже год как освободили, но он не знает, как высвободить свою жену из лагеря. Так муж по-прежнему работал в домоуправлении и жил в Москве, а жена отбывала 5 лет лагерей как член семьи изменника Родины.
В 1937-38 гг., когда по большому плану Сталина арестовали миллионы, могли случаться такие удивительные истории.
Все мы понимали, что арестованы по чьей-то злой воле, что мужья наши, так же как и мы, ни в чем не повинны. Потому между нами царила доброжелательность и дружба. Но среди нас были и такие, которые считали нас и мужей наших преступниками, а себя – жертвами недоразумения. Еще в этапе с нами ехала сугубо партийная идейная активистка. Я не помню ее фамилии и не знаю, кем был ее муж, за которого она получила восемь лет. Она сторонилась всех нас и не скрывала своей уверенности, что она единственная невинная жертва среди преступников.
Мы не пытались ее разубедить и с презрением игнорировали эту коммунистку с мозгами троглодитки.
Мне была симпатична жена секретаря ЦК комсомола Украины (жаль, забыла ее фамилию). По годам ровесница мне, она была типичным комсомольским работником. Энергичная, непосредственная, боевая комсомолка тридцатых годов. Безыскусственная и немного угловатая, она говорила на ярком украинском диалекте. Узнав, что я никогда не была в комсомоле, неожиданно одобрила:
– Ну и добрэ. У тюрмэ я богато побачила. Теперича у сердце не тэ, – она лихо встряхивала головой с коротко остриженными волосами и сильным голосом запевала:
«Ихалы казаки из дому до Дону, заманилы Халю, забралы з собою». Эта удалая песня неожиданно оборачивалась жуткой драмой:
«Привезалы Халю до сосны косамы», – а бесшабашный припев странно заканчивался скорбно плачущим «Ма...а...а...а...»
– А эта заборена (запрещена), доверительно поверяла она мне, – спивали ее украинцы-эмигранты. Послухай, как гарно, – и проникновенно пела:
– Чуешь, брате мий, товарищу мий, вылетают срибным шнуром журавли в вири. Чуты кру, кру, кру, чужени умру, доки морэ перэлэчу, крылынька зитру... Крылынька...а а... а а... а а зитру.
Ближе к весне по баракам пошли со списками. Выявляли нужных лагерю специалистов – строителей, сметчиков, агрономов, врачей.
Так было сформировано наше конструкторское бюро «шарашка», там я, по лагерной терминологии, стала работать «придурком».
Чтобы ввести нас в курс предстоящей работы, из Долинки (центрального пункта Карлага) приехал инженер Фирсов А. П. Говорили, он имел 10 лет, проходил по делу «Промпартии». Под это «дело» были арестованы, расстреляны и сосланы тысячи старых инженеров. Все они обвинялись во вредительстве. Любые неполадки и аварии в производстве, часто базирующемся на изношенном старом дореволюционном оборудовании и обслуживавшимся малоквалифицированными рабочими, – все тогда приписывали вредительству и сажали, сажали.
Я смотрела на этого пожилого деликатного инженера-интеллигента, вспоминала арестованных папиных друзей – Скокова Никифора Ануфриевича, Покровского Нила Александровича и впервые благословляла судьбу, что отец, старый инженер, умер до этих массовых арестов.
Начальницей нашего конструкторского бюро была назначена Амалия Георгиевна Микаэлян-Кечек. Муж ее был крупным руководителем нефтяников Баку, а свекор – профессором, врачом, именем которого названа одна из больниц Еревана. Из Баку была также сметчица Сима Семушкина, из Киева – Евгения Тихоновна Костецкая, из Москвы – Галина Александровна Семенова, моя этапная соседка, архитектор Люба Нирославская, ученица знаменитого Желтовского, и две студентки старших курсов – Нина Григорьевна Михайленко и я. Нашему маленькому бюро предстояло запроектировать для лагеря швейную фабрику, кирпичный завод, электростанцию, котельную, баню, столовую с кухней и кинотеатр для вольнонаемных вне зоны лагеря.
Продолжение следует.