В тихом районе города, в серых кварталах, рос мальчик по имени Марк. Взгляд его глаз, пока еще детских, скользил по узким улицам, как по серым коридорам непонятного лабиринта. Его детство, словно подвешенное между бетонными стенами, было неуклюжим танцем в тени советских зданий.
Он был одиноким мальчиком, даже несмотря на то, что вокруг него всегда были какие-то люди. Родители, забитыми графиками труда, сделали своего сына свидетелем дневного света лишь на мгновение, когда вечер уже начинал поглощать город. Папа трудился на заводе, создавая металлическую симфонию в стенах грозных машин. А мама, с чуждой, заграничной одеждой, торговала на рынке, пытаясь скроить из одиночества бескрайний путь.
В суровые советские времена семья не знала нужды, но именно в этом благополучии терялся маленький Марк. Он впивался в тихий звук маминого голоса, который становился все более редким в его жизни. В каждом отсутствующем вечере, в каждой упущенной минуте с родителями, крошилось его детское сердце.
С самого начала, словно проклятие, он ощущал себя белой вороной, несмотря на густые стаи сверстников вокруг. Быть татарином в Москве тех времен было, как вступление в театральную постановку, где ролью Марка была неопределенность. Он сталкивался со взглядами недоумения и иногда даже с пренебрежением, которое, как яд, проникало в его детскую душу. Может быть, порой он даже стеснялся своего происхождения, словно чуждый элемент в мозаике детских игр.
Одиночество охватывало его, словно влажный туман, неотделимый от серых стен окружающего мира. Татарин среди русских, мальчик в тени своих собственных раздумий. Невидимая стена, стоящая вокруг него, казалась непреодолимой преградой.