Бокс на Соколинке — это большая угрюмая палата разделенная на два независимых отделения. В каждом отделении две койки, и вполне себе вероятно, что на соседней койке будет лежать обтянутая кожей мумия, которая задыхается от пневмоцистной пневмонии или покрыта саркомой Капоши — агрессивной кожной онкологией. Он воет от боли, но ему уже никто и ничто не может помочь. Быть может это будет обездвиженный бедолага с поражением мозга в результате токсоплазмозного менингита. СПИД — разнообразен в своих жестоких проявлениях, и это уже стало привычной картиной сегодняшних дней. Я могу показаться вам циничным, буднично размышляя о ликах смерти, но такова реальность, которую вы не видите, считая, что жизнь — это только любовь и розовые кролики .
Мне повезло — моим соседом оказался жизнерадостный и вполне себе порядочный паренек лет двадцати пяти. Он был бывшим героиновым наркоманом, осознанно отказался от этой дряни, но, как оказалось было уже поздно — ВИЧ внес свои прерогативы . Поэтому он, чтобы не морочиться тяжелыми размышлениями, покуривал дурь лежа на койке больницы и размышлял о светлом будущем, хотя ему на днях сделали операцию в заднем проходе, и сейчас ему было дико больно.
Мне выдали белье, и я уже было упал на железную койку, когда обратил внимание на подушку, которую мне гордо вручила санитарка. Это было нечто похожее на половую тряпку, не толще носового платка и с огромным бурым пятном засохшей крови. Было ощущение, что кто-то совсем недавно застрелился на этой подушке, и его мозги, так и остались на память санитарке, которая хранила её как добрые воспоминания. Слегка шокированный происходящим, я вышел в коридор и побрел в сторону кладовой. Во мраке коридора блуждали тени бродячих мертвецов, раздавались стоны, доносились матерные вопли, звенел хриплый неадекватный смех. Абстрагировавшись от жесткой реальности, петляя и обходя возникающие препятствия, я добрался до санитарной.
— Че, те надо? — зашипела санитарка.
— Это прикол такой? Вы чего мне выдали? Можете поменять это убожество?
— Иж, ты! А где я тебе возьму? Давай вали в палату!
— Послушайте, или вы даете нормальную подушку или я скажу главному врачу.
Это немного освежило оппонента, и она кряхтя и ругаясь полезла в шкаф. Нашла нечто более живое, и вручила мне в руки. Я не стал ломаться и побрел обратно в бокс.
Упав на матрас, я обмотался одеялом и постарался унять колотящий меня озноб. Окно напротив меня было разбито, из него сквозил декабрьский ветер, а тонкое, прозрачное одеяло сиротливо сверкало дырами, обнажая мои тощие ступни. Может когда-то давно, лет так 50 назад назад, оно было настоящим одеялом, но в данный отрезок времени, одеялом он значилось только в складской накладной.
Я снова вышел в коридор и побрел в сторону кладовой. Во мраке коридора блуждали тени бродячих мертвецов, раздавались стоны, доносились матерные вопли звенел хриплый неадекватный смех. Навстречу пробежал тощий и лысый парень со шприцом в вытянутой руке. За ним с такой же скоростью бежала медсестра
— Урод поганый! Отдай шприц! — кричала она.
Проводив их взглядом я вошел в санитарную:
— Опять ты? Чего приперся? — выпучила глаза санитарка.
— Поменяйте мне одеяло… это же хрень какая-то — пародия.
— Как ты меня бесишь уже — зашипела санитарка, и снова полезла в шкаф. — Придешь еще раз — убью!
Назад я вернулся с одеялом типа «более менее», лег в койку и постарался сосредоточиться на «дне завтрашнем». Меня терзали беспокойные мысли:
«Что же будет в понедельник? А вдруг Кравченко скажет, что знать меня не знает, и я останусь в этой дурке? Или вообще никто не станет ничего узнавать, а просто оставят меня валяться тут?».
Это меня пугало и угнетало, но с другой стороны… где я только не пропадал. «Ну, наркоманы и наркоманы… я вырос среди таких людей».
Я прекрасно помнил, как в девяностые годы мой любимый двор превратился в огромный гетто притон. Большинство моих друзей сгинуло от героина, и их смерть была жестокой и безоправдательной. И никто не в праве их за это винить — они стали жертвой «развального»времени, когда страна выживала, как могла. Но, дни сегодняшние! 21 век, другой уровень жизни…
Меня не пугали эти люди, меня пугало другое: я видел, что смерть стоит на пороге этого отделения. У каждого из них был СПИД, но он для них ничего не менял. Они не боролись за жизнь, они отдались неизбежной судьбе — стать мертвыми воспоминаниями.
От размышлений меня отвлек сосед по палате, который дрожал под тонким одеялом.
— Паша, ты что, замерз?
— Да, немного… и жопа болит. Кровь не останавливается.
— А чего ты молчишь? Давай я сейчас пойду поменяю одеяло.
Я вышел в коридор и побрел в сторону кладовой. Во мраке коридора блуждали тени бродячих мертвецов, раздавались стоны, доносились матерные вопли звенел хриплый неадекватный смех. По пути я зашел в прокуренный туалет. Зайдя внутрь я застыл у дверей: в табачном чаде, на корточках сидело двое парней. Один, закатав рукав спортивного костюма, смотрел вопросительно на товарища со шприцем в руке, который с внимательностью хирурга искал подходящую вену на его руке, чтобы сделать ему инъекцию. Это получалось плохо: от длительного употребления, вен не было, кровь текла ручьем на пол, а вместе с ней уходило и терпение.
— Бля! Ты задолбал! Ты че, попасть не можешь? Иди в жопу! Давай в шею коли …
Я быстро отлил и направился к санитарке.
— Ты издеваешься? Охренел совсем? Какое тебе еще одеяло?
— Вы меня извините! Давайте я вам шоколадку подарю в обмен.
Санитарка похлопала глазами, и молча выдала одеяло. Что было в ее мыслях мне не известно, но я знаю одно: доброта и порядочность делает великие дела.