Утро было странным, а прошло незамеченным. Тоненько пропело что-то, грохнуло над головой: и…и-и-дыц! Что за притча, подумал Чика, сладко потягиваясь, неужто бабка форточку не закрыла? Не проснулся дом, не бродят в нём запахи. Солнце на полу, а Чика в кровати… ну и ну! Торопясь, зашарил Чика пятками по полу, отыскал единственный тапок. Второй, смеялась бы бабка, к подружке в гости ушёл. Вздохнул Чика, бросил тапок обратно. По коврам домотканым, доскам обшарпанным босиком пробежать несложно. Тронул печку – холодная. Глянул на плиту – ни крошечки! Тишина вокруг, сонные мухи. В пять шагов достиг Чика спальни, занавеску отдёрнул:
– Ну всё, баба Шура! Лизать тебе сковородки…
И не выговорить Чике: на том свете.
1.
Застыла бабка, упёршись взглядом в пришельцев – как их там, ангелов? – портящих, по мнению Чики, лучший уголок спальни, убранный вышитым рушником да потёртой лампадкой, свечками кривыми да лёгкими осенними паутинками.
«В гляделки играет», – подумал Чика. Качаемая сквозняком паутина вызвала во рту неудержимую горечь. Сплюнул Чика. Мёртвые лики с золотыми тарелками косились неодобрительно, словно остались без завтрака. «За плевок, конечно, ангелы не похвалят, – подумал Чика, – но за лампадкой не углядели, угасла лампадка». Тоже мне, иконы называются, нагрубил напоследок. И перевёл взгляд на бабушку Шуру. Костяной у бабки носик, остренький. Как у птички. На месте болтливого рта – провал. Серая слюна к подбородку присохла. Выцветшими глазами уставился в окна Бяшка, домовитый серый олень с настенного коврика. Удивляется бабкиной неподвижности. Крикнул Чика с досадой и болью, осознав, что нет больше бабы Шуры. Бросился к соседям, на улицу. Любимица его, несушка Пеструшка что-то объясняла товаркам, коротая время у калитки, поджидая свою Фортуну – ковшик загорелого пшена. Кинулась под ноги, чуть не грохнулся Чика, едва устоял.
– Отвяжись, дура! – крикнул он курице, запирая калитку. Обиженно заквохтав, она и драться за ковшик не стала. Ишь, встрепенулись, подумал Чика, загребая лёгкую пыль босыми ногами. Разбегутся, собирай их потом, засранок. Через улицу, в старом пятистенке из тёсаных брёвен, с крышей, как свёкла, тешит грусть-тоску одинокая тётя Вера.
2.
Жизнь у Чики протекала неплохо. С утра до вечера в делах. Курам дать кормов, гвоздь забить по хозяйству, с ребятами за земляникой в лес, за плотвой на озеро, да просто озоровать. Но лето, шестое по Чикиному исчислению, совсем недавно закончилось. Разъехалась ребятня, а Чика остался с бабкой. Выкопали картошку, на половиках подсушили, сгрузили в погреб. Чика во всём старался помочь старенькой бабе Шуре: копал, носил рюкзачком овощи с поля, собирал горох, огурцы и яблоки. Осенний день зиму кормит, приговаривала бабка, неделя весну справляет. Чика да тётя Вера, больше и поговорить не с кем бабе Шуре.
Мать Чики, Клава, вторыми родами умерла, когда ему минуло четыре года. Отец, Николай, после смерти жены уехал в город на заработки. Квартиру ждали, говорила бабка. Чика недоумевал: квартира не поезд, чего её ждать-то? Где-то через год после отцовского побега бабка сказала Вере: выбрал Николай другую семью. Чику услышанное позабавило. Он представил себе отца, выбирающего по городу, как грибы, увешанных шляпками мальчиков, женщин, девочек… но всё-таки опечалился.
Чтобы поднять настроение, мальчик вспомнил, как ходил однажды за грибами вместе с родителями, совсем ещё маленький, и быстро выбился из сил. Между тем, жаловаться Чику отучили почти во младенчестве. Да и хныкать попусту, дела девчачьи… чтобы вернуться к дому, Чика стал незаметно бегать перед родителями, топтать ногами грибы: нечего собирать – значит, поворачивай домой! Хитрость была раскрыта. Растроганный Николай, усадив Чику, звавшегося в ту пору Тим, Тимофей, Тимошенька, на плечи, направился к дому, несмотря на протесты матери. По дороге Чика взрослых вновь рассмешил. Увидал на дороге подкову и крикнул:
– Гляньте, конь тапочек потерял!
Пока соседка, охая, мыла полы и убирала бабку, Чика, не находя себе места, бродил по комнатам, кренясь над покатым полом, как самолёт-разведчик. Закончив, тётя Вера, худая, мосластая женщина неопределённо-старушечьего возраста, привела Чику к себе. Усадив малыша на кухне, велела никуда не уходить, налила пустого борща, а сама отправилась в сельсовет. Именно Вере Чика был обязан своим прозвищем. Как-то под вечер ,болтая с бабкой, Вера тронула за плечо крутившегося поблизости малыша:
– Бедный ты, вихрастый воробышек! Не горюй, Тим Перевозчиков. Всё будет чики-пуки… эх, ты, румянец девичий! Ну, Чика и есть.
Прозвище незаметно прижилось, да и сам он скоро привык. Из сельсовета Вера возвратилась с казённой бумагой в синих кляксах, сгребла в узелок нехитрый Чикин скарб и велела собираться в детдом. Жила Вера одиноко, перемен не ждала: самой бы протянуть, к чему ей нахлебники?! Ночь пролетела незаметно. На рассвете, никому не сказавшись, Чика решил: к отцу поеду!
3.
Вспомнив навыки путешественника, нарезал ворох хлеба-чернушки, сбрызнул водой из ковшика, солью присыпал да стопочкой в газету сложил. Кинул картохи в пакет, сварил на плитке пару крепких яиц. Чика надеялся, что хлеб удастся по дороге высушить, переделать в настоящие сухари. Помахивая белым полотняным мешочком с вышитыми бабой Шурой подсолнухами – кроме продуктов, сложены в нём были полотенце, мыло, чистые трусики, носки и майка, а также бутылка из-под шипучей бон-аквы с колодезной водой – топает Чика за окраину деревни Сельцо. Вперёд, оголец, штаны на лямках! Топчет каблуками пыль на обочине. Перед собой несёт приколоченный гвоздиком к хворостине фанерный посылочный квадратик с надписью: «ПАЕДУ СВАМЕ ДО СТАНЦЕИ».
Путёвку в жизнь беглец хорошо продумал, но путь к отцу представлялся смутно. Из разговоров взрослых следовало, что от Сельца по убитым проселкам надо двигаться к центру, в Россошь, а оттуда поездом в Вольск. Что делать в Вольске, Чика не знал, но надеялся на русский авось. Помнил слова отца: нет дорог на Руси, одни направления! Глядишь, и Чике с направлением повезёт. Прервав его невесёлые размышления, поравнялся с ним выцветший зелёный “каблук”, от пыли прокашлялся и заглох: в Россоши едет почта.
Рыжий и весёлый, как блин на пасху, за рулём чадил немыслимо вонючей махрой сосед сельцовский, дядя Паша:
– Привет, Чика! Далеко ли без сухарей?
– В райцентр, дядь-Паш! Тётка Вера за творогом отправила. Калитки творожные посулила испечь.
– Садись, калитка! Пешком не дойти, бегом не доехать.
В Россошах весёлый с утра дядя Паша высадил Чику у гастронома на площади, полагая, что обратно мальца захватит рейсовый пазик. Но у Чики были иные планы. Пора садиться в поезд, и он стал приглядываться к покупателям, пытаясь определить, у кого, без риска быть пойманным, можно разузнать дорогу к вокзалу. Вошла вся пёстрая, как принудительный сельский праздник, тётя в небывалых размеров розочках – спереди, сзади, повсюду – и за руку с девочкой, Чикиной ровесницей. Пристроился Чика в очередь. Шепчет девочке: дорогу к вокзалу знаешь?
– Мама, он пристаёт! – заорала вредная пигалица.
– Да что ж это творится!! – охнула тётя. – Шагу не ступишь! Куда милиция смотрит?!
– Дыр-быр-дыр!! – взревела очередь. – Смотрит-мотрит…
Чика вылетел на площадь, как осколок снаряда. Покружил, приблизился к пивному ларьку. Богатый при вокзале ларёк: с сигаретами, мойвой, пивом и мужиками. Курят мужики за кислым пивом, сплёвывая хвосты и головы, жрут копчёную мойву. Ленивые, как мухи, летают над столиком фразы:
– А она что?
– Да сначала было ништяк! А на днях вдруг простатитом заразила.
– Иди ты! А ну, покажь!
– Ёводе вылез… я думал, чирей какой.
– Да разве же он заразный?!
– А с чего бы доктор с бабами спать не велел?!
Мужики заметили Чику:
– Чего с мужиками трёшься?
– Мне к поезду надо…
– Ну, так иди! От жилконторы налево, по тропке к платформе и выйдешь.
– Дяденьки, вы мелочью не богаты?
– На вот, рыбку погрызи да отваливай.
Чика потрепал зубами солёную мойвину спинку. Удивился, с чего это он вдруг кинул взрослым про мелочь? Подбежала собака, ткнулась в руку страхолюдной, чисто дворянской мордой. Слизнула с Чикиной ладони остатки мойвы. Съела не спеша, шевельнула хвостиком. Чика ей подмигнул, вздохнул глубоко на дорожку и отправился к поезду.
4.
– Да нет по четвергам дороги на Вольск! – простуженно сипела кассирша. – Вторник, среда, суббота. Что у тебя, родители расписание не могут прочесть?
– Ага, – согласился Чика. – Совсем ничего не могут.
Тётка проводила его долгим взглядом, но Чика уже бился над проблемой ночлега. Когда по травке заморозки оставляют первую сизую оторопь, бродягам не до восторгов вольного сна. Хотя, рассуждал про себя Чика, кому как. Вот, например, мужик: лёг себе в тощие пеньки от сирени, никакой морозец не берёт. Зато у него берут… Чика бросился к подросткам, чистившим карманы пропойцы:
– Эй, пацаны, не трожьте! А вдруг у него маленький есть?
– Маленькая! Уже была! – помахал четвертинкой один из подростков.
– Полиция!! – заверещал Чика, сам себе удивляясь: чего встревал?
Пацаны переглянулись. Пожали удивлённо плечами и начали Чику бить.
– Ох, сейчас надаю! – раздался высокий голос.
Чика подумал, не явился ли кто из ангелов. Закрыл глаза и принюхался. Пахло халвой, цветами и воском, словно бабкины ангелы рыскали в чайхане.
– Подымайся, храбрец, весь нос в крови! – приказал голос. – Как зовут? Откуда взялся?
По-военному, в нескольких словах Чика изложил ситуацию. Над ним возвышалась очень милая девушка лет восемнадцати в бежевом плаще, сером платьице и колготках с белыми туфлями.
– Вот что, Чика, пойдём ко мне! Будем петь и веселиться, – сказала девушка, и русалочья чёлка лавиной пала ей на глаза. – Ах, да! Ты у нас такой джентльмен… меня зовут Любка.
Любка отгородила Чике угол в своей комнатушке, заставив его вначале поужинать. Они вместе оттянули от стены здоровенный платяной шкаф. Весело переругиваясь, разобрали и застелили чистыми тряпками розовую раскладушку.
– А теперь, извольте мыться! Ну-ка, Чика, не лениться! – вскричала Любка.
В жестяную ванну мигом налит был кипяток, с долгими пререканиями разбавлен из ведра холодной водой. Не желавшего расстаться с трусиками Чику погрузили в восхитительную пену, намылили давно не стриженые вихры. Прижатый к высокой женской груди, Чика с восторгом прислушивался к новым для себя ощущениям. Запахи Любки, казалось, витали внутри него, переплетались с дыханием, кружили голову…
– Смотри-ка, женилка выросла! – прокричала Любка, рассмеявшись, мазнула рукой по туго набрякшим Чикиным причиндалам. Не успев понять, что к чему, Чика густо покраснел и надулся. Сделав вид, что не заметила его неловкость, Любка сполоснула отменно вымытого малыша, вытерла насухо и, завернув в огромное махровое полотенце, отнесла в раскладушку.
– Поживёшь пока, дальше видно будет, – сказала Любка.
Фыркнула, сдувая пену с волос.
– Да где я тут поживу… к отцу бы надо, – слабо запротестовал Чика.
И сразу уснул.
5.
Снился Чике цыган в жёлтой кофте, укрощавший лошадь-звезду.
– Ай, чу, чу, чу… – говорил цыган, дуя в конские ноздри.
И звезда, готовая мчаться, играла копытом, лилась перед Чикой всеми лучами.
– Ай, чу, чу! – говорил чернявый цыган. – Хочешь, Чика, пойти в цыганы?
– Я не Чика, я Тим! – отвечал Чика.
– Ай, чу, чу… помер Тим, да и хрен бы с ним! – скалил зубы несносный цыган.
– А лошадь дашь? – извернулся Чика.
– А душу дашь? – отвечал цыган.
Тут вышла Чикина бабка с метлой, сказала: ишь, ты! Нанесли песку, ироды! И лучики лошадкины погасли. Хлопотал кто-то за шкафом. Дышал с надрывом. Бились за свободу вольные, большие тела.
– Э… эй! Вы чего? – вскинулся Чика, до конца ещё не проснувшись.
Смолкло за шкафом. К Чикиной раскладушке вышел красивый и расписной мужик, весь в иероглифах и чёрных трусах:
– Ты кто такой, чудище ненасытное?
– Любкин хахаль, – с вызовом откликнулся Чика.
За шкафом всхлипнула Любка, подавившись смешком.
– Интересные шляпки носила буржуазия, – протянул незнакомец. – Ничего не выйдет, уважаемый! Это я как раз, Любкин хахаль. Петь умеешь?
Чика запечалился: петь он любил, но единственная известная ему до конца песня «Нас было три весёлых атамана, мы Галочку поймали у фонтана», высоко ценимая сельскими пацанами, к обстановке резко не подходила.
– Петь не люблю… стихи знаю, – нашёлся Чика. – Страшные: «У лукоморья».
– Чего там страшного? – улыбнулся незнакомец, садясь на край раскладушки. – А впрочем… сколько душа ни пой, а на небо просится. Пусть будет «Лукоморье»… Звать-то как тебя, детская неожиданность?
Хотелось Чике пояснить: ну как же, про лукоморье-то! Ходит в сказке бабай, пугает всех. Там, говорит, чудеса, там леший бродит. Русалка на ветвях сидит, страшно ей к ночи в воду идти… но вытерпел, срезал кратко:
– Тим. По-лесному, Чика.
– Серьёзно? А я зовусь Братец-Лис. Ты чей по жизни?
– Был бабкин, теперь ничей, – вздохнул Чика. – Меня, наверно, ищут… я в город еду. К отцу.
– Меня, братан, три года ищут, но я ведь тоже ничей, – вздохнул Братец-Лис. – Ну что, попробуем выжить? Ты да я, хитрованы!
Припомнил Чика слышанную по радио сказку. Хотел напомнить, что хитрован-то в сказке был совсем не тот, кто звался Лисом. Но вовремя передумал. Взрослые признают лишь чужие ошибки.
– Здесь-то что потерял? Зачем один едешь? – продолжал выспрашивать Братец-Лис.
– Бабушка умерла, – признался Чика и шумно всхлипнул.
– Ну-ну, не реви! Бабушки, брат – лучшие люди, какие только живут на свете, – убеждённо сказал Братец-Лис. – Их первыми Господь и принимает к себе.
– А меня к ней Господь не примет? – спросил Чика.
– Всех нас однажды примут – здесь ли, на небе, – сказал Братец-Лис, и глаза его наполнились грустью, как глубины горного озера. – Никто не знает, где лучше.
– Мне в город надо, – сказал Чика. – К отцу.
Встал с розовой раскладушки Братец-Лис. Покрутил в руках полотняный Чикин мешок, провёл по дну быстрыми пальцами, определяя содержимое. И пропел: жёлтые подсолнухи, жизнь моя фартовая…
Любка в сорочке приблизилась к Братцу-Лису, отчаянно зашептала на ухо.
– Нишкни! – ответил Лис. – Тут дело мужское.
И Чика решил: нечего ждать, поеду с Лисом.
6.
Плацкартный вагон битком. Братец-Лис улыбнулся Чике, кивнул: начинай, мол. Встал Чика в проходе, объявил самым громким тоном:
– Внимание, граждане! Объявляется концерт по заявкам. Я прочитаю стих «У лукоморья».
И тонким, распевным голосом, каким читала когда-то мать, начал:
– У лукоморья дуб зелёный,
Златая цепь на дубе том…
Народ в купе перестал жевать. Сверху донизу притих, озадачился. Придвинулись к Чике изголодавшиеся по культурному чтиву глаза.
– И днём, и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом…
В соседнем купе Братец-Лис показал ему большой палец: давай, артист! И потащил с полки чёрные сумочки, какой-то кожаный мешочек на ремне…
– Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей,
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей… –
выл Чика истошным голосом, отпугивая пассажиров от страшной сказки. От непонятного Лиса, перепутавшего свой и чужой багаж. От несуразных реалий, путающих взрослую жизнь. От непослушных слез, бьющих в голос. Мешающих взять остаток дыхания…
– Господи, да ведь нас обокрали! – рванул за стенкой высокий голос.
И Чика вновь подумал: слетелись ангелы. Но кричала, к сожалению, ограбленная Лисом хозяйка сумочки. Заголосила вторая. Братца-Лиса оттолкнули от выхода из вагона, он уже держался за ручку двери.
– Граждане, – только и успел сказать Братец-Лис.
Усатый дембель, весь в наградах и шнурах с бранденбурами, ударил пойманного кулаком в пах. Глаза Лиса закатились, он покачнулся и рухнул. Пассажиры бросились затаптывать вора, как лесники таёжный пожар.
– Не трогайте! Это мой папа!! – отчаянно завопил Чика.
Пассажиры на минуту опешили. Но Фортуна ни на минуту не спускала с Чики единственного глаза. Второй глаз Фортуны, определённо, был залит слезами. В вагоне появились проводница, бригадир поезда и хмурый капитан в форме линейного отряда полиции на железной дороге.
– Ат-ставить!! – заорал бригадир, посинев надутыми венами.
Пассажиры замерли, дембель вытянулся по стойке «смирно». Капитан, с уважением взглянув на бригадира, представился:
– Капитан Батько. Ну, что тут у вас?
– Кража двух сумочек и барсетки. Преступник задержан! А это малолетний сообщник, – чётко доложил дембель.
– Благодарю за службу, – сказал капитан, почему-то с лёгкой иронией. – Преступника изолируем, сообщника давайте ко мне… свидетелей попрошу!
И пристегнул к запястью Братца-Лиса блестящий наручник.
7.
– Товарищ капитан, докладываю: работавший электриком Перевозчиков Николай Романович, семьдесят восьмого года рождения, сменил место службы в районной администрации города Вольска и уехал из города. Отыскать его в настоящее время не представляется возможным…
Капитан глянул Чике – не в глаза глянул, в самое сердце:
– Не было батьки, и это не батька… Шматко, вы свободны! Вот что, малый: пойдём жить ко мне. Роскошная двухкомнатная квартира, тётя Соня очень любит детей… да-да, ещё и собака есть, Кузя! Доберман, не хухры-мухры. Будешь стихи ей читать.
– Кусается? – спросил Чика, не справляясь с потоком мыслей.
– Кто кусается, Соня? – растерянно спросил капитан.
– Да Кузя ваш, кто ещё! – сказал Чика и рассмеялся счастливо.
Капитан взял его за руку и вывел из комнаты для допросов. За стеной, в кабинете следователей, рвался к людям потерянный голос:
– Берега качают лодку,
Ну, а я ласкаю глотку
Медовухою,
После лишнего глоточку
Глядь, плыву не в одиночку –
Со старухою…
Автор: Stan Golem
Источник: https://litbes.com/chika/
Больше хороших рассказов и стихов здесь: https://litbes.com/
Ставьте лайки, делитесь ссылкой, подписывайтесь на наш канал. Ждем авторов и читателей в нашей Беседке.