Стхотворение Б. Чичибабина “И опять - тишина, тишина, тишина…” вошло в сборник “ЕГЭ 2024: Литература” под редакцией С.А.Зинина. Этот анализ можно использовать для работы над заданиями 9.1, 9.2 и 10.
Это сложный текст. Писала статью для литературного журнала - решила разместить здесь тоже. Авось кому-то пригодится.
Борис Чичибабин “И опять - тишина, тишина, тишина…”
И опять — тишина, тишина, тишина.
Я лежу, изнемогший, счастливый и кроткий.
Солнце лоб мой печет, моя грудь сожжена,
И почиет пчела на моем подбородке.
Я блаженствую молча. Никто не придет.
Я хмелею от запахов нежных, не зная,
то трава, или хвои целительный мед,
или в небо роса испарилась лесная.
Все, что вижу вокруг, беспредельно любя,
как я рад, как печально и горестно рад я,
что могу хоть на миг отдохнуть от себя,
полежать на траве с нераскрытой тетрадью.
Это самое лучшее, что мне дано:
так лежать без движений, без жажды, без цели,
чтобы мысли бродили, как бродит вино,
в моем теплом, усталом, задумчивом теле.
И не страшно душе — хорошо и легко
слиться с листьями леса, с растительным соком,
с золотыми цветами в тени облаков,
с муравьиной землею и с небом высоким.
1948-51
На первый, поверхностный взгляд, стихотворение Б.Чичибабина “И опять - тишина, тишина, тишина…” хочется поставить на полочку со стихами о единении человека и природы. Не то чтобы это было совсем уж неверно, но, как часто бывает в хорошей лирике, все гораздо запутаннее и тем интереснее.
Автор открывает стихотворение чем-то вроде портала-приглашения. Троекратный повтор слова “тишина” сразу же, с первой строки, замедляет и почти останавливает читателя. Три “тишины” вместе звучат, как ни странно, оглушительно. Они - тотальная пауза и жирный знак остановки: с этого места больше ни шагу, никакого действия (увидим, как тема не-движения будет раскрыта дальше). И одновременно с тем три одинаковых слова подряд напоминают нам техники глубокого погружения в трансовое состояние. Так работают мантры, молитвы или гипнотические аффирмации. Лирический герой, а вместе с ним и читатель, как будто входят в медитацию через мерные вдохи-выдохи. Здесь стоит вспомнить, что Чичибабин, выросший в глубоко верующей христианской семье, был также неплохо знаком с буддийскими практиками. Тоже запомним эту мысль.
Что мы видим дальше? Погружение в медитацию (так обозначим пока состояние лирического героя) продолжается описанием полного покоя на грани с потерей чувствительности: “солнце лоб мой печет…”, “почиет пчела на моем подбородке”. И стоит заметить, как при этом замедляется время: часто ли мы встречали пчел, которые “почиют”? Чаще пчела, конечно, летает, и в литературной традиции она - труженица и хлопотунья. Но только не в этом случае: пчела даже не спит - “почиет”. Высокая лексика подсвечивает замедленность - как торжественность - момента и одновременно его нереальность.
Следующий ряд эпитетов “изнемогший, счастливый и кроткий” напоминает лестницу посвящения, прохождение трех стадий. И мы не вполне понимаем: “изнемогший” - от чего? Может быть, от жары (что вполне объяснимо), или “тишине” предшествовало какое-то делание? Сходное, например, с рубцовским “Взбегу на холм и упаду в траву…”. Сначала действие, потом - счастье, покой и состояние, близкое к утрате “я”. Вспомним, что “кроткий” в православной традиции - “христианская добродетель, проявляющаяся в незлобии, благоразумной уступчивости, покорности Промыслу Божьему”.
Впрочем, нет, рано говорить о растворении “я”, поскольку следующая строфа даёт нам “я”-анафору и вместе с тем продолжает тему счастливого погружения в иное, измененное состояния сознания: “блажествую молча…”, “хмелею от запахов…”. Тема хмеля потом еще контрапунктом прозвучит в четвертой строфе: “...мысли бродили, как бродит вино”.
Теперь, когда нам в какой-то степени понятно, что испытывает лирический герой, стоит посмотреть, где он находится. И если мы будем внимательны, то нас будут ждать незаметные на первый взгляд детали.
Описание пространства в стихотворении нелогично: похоже, что лирический герой сейчас в лесу, но почему тогда “золотые цветы в тени облаков”? Так бывает только в поле, в лесу - тень от деревьев. Другая нелепица в пространстве леса: “...моя грудь сожжена”. Обгореть на солнце можно лишь на открытой местности и уж точно не в лесу. Лесная поляна? Возможно. Но больше похоже на то, как если бы автору нужно было максимально расширить пространство полного одиночества (“Никто не придет…”), желательно до плюс бесконечности. И как будто в этой местности должна быть огромная концентрация “растительных соков”: деревья, травы, цветы - все одновременно. Конечно, такое искажение пространства реального переносит нас в вымышленное пространство внутреннего мира героя. И именно сейчас стоит вспомнить, что стихотворение “И опять - тишина, тишина, тишина…” было написано во время заключения в Вятлаге, то есть в условиях, когда лес, травы, цветы и сама ситуация “я лежу…” могли существовать только в воображении автора.
В начале третьей строфы мы запинаемся о грамматику: то ли предложение начинается с крайне громоздкого обращения (“Все, что вижу вокруг…”), то ли вообще грамматически неверно выстроено. Допустим, что лирический герой обращается к этому “всему” - чему именно? Миру? Полуреальному всеобъемлющему пространству? Похоже, что это единственный собеседник, с которым лирический герой вообще может говорить (рядом же никого). И тогда слияние с миром перерастает в речь, обращенную к нему же. Объяснение, исповедь, долгожданная встреча и невозможность молчать. Повтор “как я рад”, усиленный оксюмороном “как печально и горестно рад я”, разгоняет динамику высказывания: нужно произнести эти слова, они рвутся из груди, повторяются, даже если вокруг никого, даже если они - в пустоту.
И, как около каждого оксюморона, у читателя должен бы возникнуть вопрос: почему “печально и горестно”? Отдыхать можно только от того, от чего устал. Лирический герой прямо говорит нам - “от себя”. Почему же? Вся третья строфа (это одно предложение) готовит нас к последнему слову и одновременно центральному образу стихотворения - “нераскрытой тетради”.
Добровольно нераскрываемая тетрадь в поэзии - почти всегда символ не-творения, не-делания. Она выводит нас на тему творчества: если у поэта закрыта тетрадь, то этому должна быть веская причина. Быть может, он “устал”, потому что разочарован в себе? Или это сознательный выбор: бездействие бывает лучше действия (по крайней мере, безопаснее)? Если вспомнить, что арестован Чичибабин был за стихотворение “Мать моя посадница”, то возможность лежать с нераскрытой тетрадью может звучать как то самое горькое счастье: была бы возможность не писать - не писал бы. И может, тогда возможность “полежать на траве” была бы реальной, а не воображаемой. Но заранее известно, что у поэта тетрадь может быть нераскрытой в лучшем случае на миг.
Впрочем, есть ещё и третья версия: думаю, любители ориенталистики говорили бы о счастье потери эго в момент единения с природой. Счастье - быть сопричастным природе, буквально, растворяться в ней, оставляя собственное “я”.
Какой бы вариант мы не выбрали, важно вот что: лирический герой говорит об очень кратком мгновении. Нераскрытая тетрадь - единственный предмет вещного мира, оказавшийся с лирических героем там, где нет ничего (и никого). И это значит, что она рядом всегда: ружье на сцене стреляет, а поэт рано или поздно раскроет тетрадь. Краткость “отдыха” усиливает и глагол “полежать” (в значении - “немного, чуть-чуть”, сравним с “я лежу…”). Таким образом, композиционно третья строфа - пиковая по уровню напряжения. В ней лирический герой как будто трезвеет (вспомним “хмельную тему” во второй и четвертой строфах), выныривает из блаженно-дремотного состояния, мечтая забыть о себе (читай, своем предназначении). Но это невозможно, поскольку его сущность - тетрадь - рядом.
В четвертой и пятой строфах герой снова погружается в свой полуреальный мир. И опять начинаются повторы (“без движений, без жажды, без цели”, “бродили, как бродит…”), которые как заклинания или гипнотические формулы, возвращают лирического героя в состояние медитативного покоя. Интересный ряд троекратного (как при инициации) отрицания: движения, жажда, цель. По сути, это отказ от активного делания в пользу созерцания. И при этом отметим, что мысли “бродят” в теле, а не в голове. То есть мысли не оформляются в идеи, которые могут заставить двигаться или что-то совершать.
И нота единения с природой или другим пространством (с природой, безусловно, тесно связанным) финальным аккордом звучит в пятой строфе. “И не страшно душе…” - значит ли это, что раньше было страшно или представлялось страшным “слиться”? Вполне возможно: вынужденный “отдых от себя” - это обычно не то, что мы просим у судьбы как приятный подарок. Однако, кажется, у лирического героя получается “хорошо и легко”. И как расширялось пространство внутри стихотворения, так вслед за ним теперь расширяется и сам лирический герой. В этом “растворении” он остаётся на земле и одновременно достигает таких небесных высот, откуда земля кажется “муравьиной”.
Пожалуй, такой медитативный полусон-полужизнь в слиянии с природой своим звучанием отсылает к лермонтовским “...я б хотел забыться и заснуть… чтоб в груди дышали жизни силы…”. Герой, который охватывает собой огромное пространство от земли до высокого неба у Чичибабина и - от пустыни до звезды - у Лермонтова. Но если в стихотворении Лермонтова мы ощущаем плотность полностью реальных земли, дороги, дуба, то у Чичибабина - балансируем в мерцающем, неявном мире.