До утра мы бродили по территории отеля, не отпуская руки друг друга. Вместе же позавтракали, а потом я сказала, что долгие проводы — лишние слезы. Если у него не получится вернуться, ну что ж… значит, в другой раз. Мы в последний раз посмотрели друг на друга, я развернулась и пошла в номер.
Это рассказ об отдыхе двух девушек в Египте. Подборка тут, все части с самого начала.
На канале публикуются разные любовные истории из Египта и о жизни славянок замужем в Египте. Вы можете прислать свой рассказ автору канала на почту admin@hurghada.site
Я чувствовала себя совершенно опустошенной, будто что-то огромное вытащили из меня и поместили в какое-то неизвестное место, и ответ на вопрос, верну ли я это огромное или останусь навсегда жить с этой пустотой внутри, не мог дать мне никто. Я выпила три стопки текилы и легла спать. Но сон не шел. Мне казалось, что я нахожусь в каком-то вакууме, между небом и землей, наверное, это был хрустальный гроб из сказки. Мне не было ни больно, ни радостно, ни грустно, ни весело, мне было никак. Тогда я еще не знала, что совсем скоро мне придется привыкнуть к этому состоянию, ведь стоило Кариму уехать от меня или мне от него, я впадала в этот анабиоз и превращалась в робота, который действует просто потому, что так надо.
Карим не приехал. Я ничуть не удивилась, я была готова. Он кричал в трубку, что взял билет на самолет, будет завтра утром — я лишь улыбнулась. Что дальше? Ты потеряешь билет и попросишь перевести тебе денег?
Днем я вяло валялась у бассейна в полузабытьи, не забывая снабжать свой организм виски с колой, я отчаянно боялась протрезветь и столкнуться с действительностью. Вечером так же вяло, почти не сопротивляясь, я поплелась с Танькой в «Литтл Будду», благо, под боком. Глаза Мидо метали молнии, Танька не обращала на это внимания. Мой верный дружок Али честно составлял мне компанию, отпугивая тем самым потенциальных поклонников. А потом Танька страшным шепотом мне сообщила, что у Мидо ЕСТЬ, и надо куда-то поехать.
Что это была за гонка. Ветер задувал во все открытые окна машины, музыка закладывала уши — или же мне так казалось после целого алкогольного дня? Плотная папироса переходила из рук в руки. На меня накатила какая-то истома, не хотелось ни шевелиться, ни думать, хотелось вот так вот вечно ехать сквозь горячую ночь, ощущать рядом чье-то тело, а что будет дальше — да все равно! Иногда мне кажется, что какая-то часть моей души втайне рассчитывала на то, что Али не справится с управлением, и наша машина, страшно скрипя, грохоча и переворачиваясь с боку на бок, застынет в окончательном кульбите, и наши тела смешаются в ней навечно, оставив все несбывшееся тем, другим, земным, в то время как нам уже будет все равно…
Но все обошлось. Али затормозил где-то посреди абсолютно пустого шоссе и выдернул меня на воздух. Мы сидели в придорожной пыли, помню, что смех у меня мешался со слезами, а он пытался всунуть бутылку с водой мне в руки, а потом, набрав в ладонь воды, умывал мое лицо.
Обратно возвращались странно притихшие. Мидо с Танькой замерли на заднем сиденье, я молчала, уставившись в темноту за окном. Собрав последние силы, выдернула себя из машины, совершила марш-бросок до номера и, не раздеваясь, рухнула на кровать, провалившись в спасительный сон.
Разбудила меня с грохотом закрывшаяся дверь. Я села на кровати и наблюдала, как Танька, зашвырнув босоножки в угол, прошла к холодильнику, ливанула, не глядя, текилы в стакан, одним глотком ее выпила, засунула в рот жвачку и вышла на балкон. Я метнулась за ней.
Татьяна трясущимися руками пыталась прикурить сигарету. Шаткие отельные спички ломались одна за другой, я поднесла зажигалку. Руки у подруги ходили ходуном.
Я решила не скакать вокруг и не кудахтать, а молча дождаться, когда она чуть придет в себя.
— Мудаааак, — протянула через минуту Танька, глубоко затягиваясь. — Какой же мудак. Мудак, сумасшедший и идиот.
В общем, Мидо так и не простил Таньке вечер, что она провела со мной, Каримом и Махмудом. Долго делал вид, что все нормально, ничего не произошло, но, видимо, нервы не выдержали. Когда они с Таней пришли на рентфлет, Мидо закатил истерику. Поначалу Танька только хмыкала, потом ее начало это утомлять — в конце концов, шла она не за этим. Сообщив в разных вариациях, что у нее с Махмудом ничего не было, это просто друг моего хабиба, подружка поняла, что до причитающего и рыдающего Мидо ей просто не достучаться. Пожав плечами, Таня взяла сумочку и двинулась к выходу.
Не тут-то было. Мидо перегородил ей дорогу, потом швырнул на диван. Таня, не привыкшая к подобному обращению, оторопела и, по ее же собственному признанию, оцепенела. В том же оцепенении она посмотрела несколько фоток, которые предъявил ей Мидо. Вот наша компания веселится на пляже, вот мы за ужином, вот мы в лобби. Ничего непристойного, никто даже за руки не держится. А вот фотографии, которые так разозлили Мидо: Таня и Махмуд сидят на нашем балконе. Вдвоем. Мидо начал орать, попробовал швырнуть в Таньку телефон, и вот тут-то до подруги дошло, что за ней элементарно шпионили. Оцепенение как рукой сняло.
— Прикинь, я сижу на этом диване, своей родной чистой попой, этот маньяк бегает по комнате, голосит и заламывает руки. В другой момент я бы поржала, но вот то, что его дружки тут меня фотографировали!.. — подружка выпивает еще одну текилу. Продолжает рассказывать.
— В общем, у меня мальчики кровавые в глазах, я начинаю орать на него, какого хрена он тут устроил детективное агентство "Лунный свет". Он пытается меня переорать, но меня фиг переорешь, бедные соседи.
В какой-то момент до Тани дошло: еще чуть-чуть, и начнется рукоприкладство. Мгновенно успокоившись, она сменила гнев на милость — начала извиняться перед Мидо, говорить, что была не права, да-да, родной, больше никаких мужчин.
— И вот этого гаденышу я никогда не прощу, своего унижения, то, что я у него прощения просила, — шипела подружка, прикуривая одну сигарету от другой. Она постепенно успокаивалась и уже со смехом, который, впрочем, был немного нервным, продолжала рассказ.
Покорность подруги подействовала на Мидо умиротворяюще. Продолжая периодически высказывать свои презрительные фи и учить Таньку, как правильно и как не правильно, он постепенно начал переходить к поцелуям. Подруга не сопротивлялась, но в какой-то момент напряглась:
— Мидо, там кто-то есть! — Танька испуганно указала на дверь в другую комнату, с балконом. — Кто-то залез на балкон!
Хабиб только отмахнулся — тебе показалось, дорогая. Но Таня не успокаивалась, просила его пойти и посмотреть, все ли там в порядке. Стоило Мидо отлучиться в соседнюю комнату, подружка схватила сумочку, босоножки и в два огромных прыжка добралась до входной двери.
— А там рядом с дверью на полу такая, ну, типа ваза стояла. Или горшок. Короче, какая-то непонятная хрень. А меня зло такое взяло — и на эту вшивую квартиру, и на этого придурка, и на себя… В общем, я ее взяла и швырнула в дверь. Ну, той комнаты, куда он пошел. А он уже, оказывается, возвращался, открыл дверь, и эта ваза аккурат о дверной угол разбилась, и осколки прям в рожу его поганую полетели.
Не став разбираться, пострадал Мидо или отделался легким испугом, моя подружка бегом выскочила из квартиры, а потом и из подъезда. Понимая, что босиком далеко не убежать, а на каблуках — тем более, юркнула в кусты у соседнего подъезда. Через минуту выскочил Мидо.
— Я так не боялась никогда в жизни. Я сидела в этих кустах и затыкала себе рот, чтоб не заскулить вслух. Он сначала завернул за угол дома, я переместилась подальше. Смотрю — возвращается. Я сижу ни жива-не мертва. Постоял у подъезда и начал, скотина, прочесывать кусты. Ну все, думаю, бадруга, попадос. Но меня собачка спасла, — Танька истерично захихикала.
— Какая собачка?
— Да там в кустах какая-то собачка тусила. Он услышал шорох, рванул к тем кустам, а она кааак залаяла на него, да так зло. Он что-то рявкнул на нее, но отступил в подъезд. И вдруг я смотрю, он телефон достает! Хорошо, что я пока в кустах сидела, догадалась, вырубила звук у своего. И ведь начал названивать. Минут двадцать цирк с конями длился. Потом все же свалил он обратно в квартиру. А я огородами-огородами, да домой. Иду, какие-то мрачные арабы навстречу. Как вышла на Нааму, не знаю, чутье вывело. Первого же липнущего зазывалу чуть не расцеловала.
На протяжении всего Танькиного рассказа ее телефон униматься не собирался. Звонок следовал за звонком, смс за смс. Мидо так просто сдаваться не собирался.
— Так, на сегодня, пожалуй, приключений хватит, — резюмировала Танька. — Душ и баиньки. И телефон мы тоооже баиньки уложим.
А утром я проснулась от звонка. Аппарат, стоящий у тумбочки, разрывался. Взглянула на часы — ого, уже 11 утра. Хорошо поспала.
— Алло?
— Саша? Это Карим. Я на ресепшене, получаю ключ от номера.
Мое сердце сначала подскочило к горлу, а потом ушло в пятки.
— Саша? Саша! Алло!
— Да, Карим, я тебя слышу, я поняла. Как заселишься, заходи ко мне.
Я помчалась в душ, и только потом сообразила, что Таньку даже не слышала. Тоже что ли спит? Но нет, на зеркале нашла записку: «Ушла на пляж, жалею, что без электрошокера. Целую, Т». Вот отчаянная.
Через 15 минут раздался стук в дверь. Я открыла. На пороге стоял Карим. Так вот, какое ты, счастье — с длиннющими ресницами, с черными глазами, со смуглой гладкой кожей, от которой не хочется отрываться ни на секунду.
Но отрываться пришлось — время пролетело незаметно, а желудок недвусмысленно намекал, что я оставила его без завтрака. Любовь любовью, но пожрать никто не отменял.
О том, что будет завтра, оба старались не думать. Впереди вечер, ночь и еще почти целый день. Он рассказывал о своей семье — папа юрист, мама, как водится, домохозяйка. Две сестры, обе замужем. Младший брат, студент. Семья по египетским меркам обеспеченная — оба сына имели возможность получить образование в Европе. Да и сам Карим, как я поняла, неплохо зарабатывал. Я рассказывала о себе, видно было, что ему интересно. Признался, что разок был в Москве — по работе. Очень холодно, очень.
— А ты приезжай через месяц. У нас в сентябре очень хорошо. И совсем не холодно, — выпалила я.
Он серьезно посмотрел на меня.
— Я обязательно приеду.
После обеда отправились на пляж, где нашли Татьяну в компании какого-то юркого субъекта египетской национальности.
— Вот, — лениво протянула Танька, — зовет на лодочке кататься.
— Какая лодочка? Сегодня уже поздно, завтра уезжаем. Как до пляжа добралась?
— Ну как, зашла в маркет, купила бутылку местного напитка, чтоб было чем отбиваться. Но не пришлось. Партизаны ушли в леса.
Мы вкратце рассказали Кариму о Танькиных приключениях. Его лицо сохраняло невозмутимость и непроницаемость в течение всего рассказа.
— То, что твой друг, Таня, неправ, я согласен. Шпионить — это низко. Но я могу и его понять — ты осталась наедине с другим мужчиной, не отвечала на его звонки. Что он мог подумать? Чем вы там занимались?
— Но!.. — Танька хлопала глазами, все слова у нее застряли где-то в горле. Мне вспомнилось: открывает рыбка рот, и неслышно, что поет. Подруга моя была вот такой вот рыбкой, глотая от возмущения воздух. Впрочем, моя реакция мало чем от ее отличалась.
— Но, блин, я же осталась с ним вдвоем, потому что вы слиняли! По твоей милости я с ним и осталась! Куда я его в ночи выгоню?! — от крайней степени возмущения Татьяна перешла на русский. Карим непонимающе улыбался. Я перевела.
— Да, ты права. Это моя вина. Если хочешь, мы найдем вечером твоего друга, я поговорю с ним, он извинится.
— Да пошел он в жопу со своими извинениями, нужен он мне был, истеричка. Лучше своди нас куда-нибудь поужинать.
Карим с удовольствием согласился. Почему-то тогда я не придала значения его ответу на Танькины приключения, а надо было бы. Но влюбленность застила глаза, все вокруг казалось радостным и радужным, и этот человек, внешне спокойный, улыбчивый, казался таким надежным, таким… мудрым, чувствовалось, что внутри его — твердый стержень, он знает, как ему надо жить и что делать. Рядом со мной сидел не мальчик, а взрослый мужчина. Только вот предположить, что разобьюсь вдребезги об эту твердыню, я тогда не могла.
Ужин прошел легко и непринужденно. Карим шутил, я смеялась, Танька кокетничала с официантами. Отвели подругу в «Литтл Будду» потанцевать. Я, как обычно, отказалась от веселья, пристроившись за барной стойкой. Карим не отходил от меня ни на шаг.
— Ты много куришь.
— Я много курю, когда выпью. Обычно я мало курю, пара сигарет утром, и еще пара в течение дня.
— Это много. Мне не нравится, когда девушка курит.
— Но когда ты подошел ко мне, в первый вечер, ты же видел, что я курю. Это же тебе не помешало!
Карим смешался.
— Да. Ты права. Ты взрослый человек, ты европейская женщина. Иногда я об этом забываю, мне хочется тебя прижать к себе, как ребенка, и защитить от всего — от всех бед, от всех опасностей.
Рядом с нами сидела парочка хабибов — стреляли глазами по толпе, выискивая лакомые кусочки. Один — невысокий, крепко сбитый, довольно симпатичный — ушел куда-то на пару минут, вернулся в компании стройной шатенки. Уже втроем они заказали по мохито, шатенка смеялась, показывая острые хищные зубки, рука хабиба постепенно с барной стойки переместилась к ней на талию. Идиллию прервала непонятно откуда возникшая приземистая девушка в розовом костюмчике. Она подлетела к ним и, отчаянно матерясь, отвесила звонкую пощечину хабибу, стоящему с шатенкой. Его друг пытался оттащить девушку, та что-то кричала, из-за грохота музыки слышно не было, что именно, но явно это были не комплименты хабибским ТТХ. Шатенка в испуге жалась к барной стойке, девушка в розовом костюмчике начала рыдать, охрана поволокла ее к выходу. Хабиб пригладил взъерошенные волосы, повернулся к шатенке, что-то сказал ей на ухо. Через минуту все было, как и прежде — мохито, троица у бара, смех. Будто ничего не произошло. Мы с Каримом молча наблюдали.
— А что было у тебя с тем парнем? Ну с тем, из «Хард Рока»? — вдруг спросил меня Карим.
Мог бы и не уточнять, я прекрасно поняла, о ком идет речь.
— Тот парень оказался плохим человеком, — я ответила после небольшой паузы. — Он говорил мне о любви, а сам изменял и тянул из меня деньги. Тогда я еще не знала, что такое поведение — норма для курортных египтян. Все верила в большую любовь, — я усмехнулась.
— И теперь ты никому не веришь?
— Да.
— Даже мне?
— Не знаю, — подумав немного, ответила я. — Я хочу тебе верить, но… не знаю. Прости.
Мой ответ Кариму не понравился, но он справился с собой. Прихватив Таньку (после истории с Мидо я боялась оставлять ее без присмотра), мы пошли в отель. Татьяна отправилась в свой номер, а мы — в номер Карима. Эта ночь была наша, от и до, наполненная сладостью встречи и горечью предстоящей разлуки. Ночь чудес и волшебства, ночь, когда я впервые узнала, что такое — по-настоящему раствориться в другом человеке. Поспали мы где-то час, когда уже начало светать.
Я проснулась в семь утра и долго смотрела на мужчину, лежащего рядом со мной. Чужие, неславянские черты, ресницы, правильные брови с несколькими лишними волосками, прямой нос, четко очерченный рот. Перед глазами проносились моменты прошедшей ночи, но я отогнала их от себя — еще будет время подумать об этом, вспомнить, перебрать эти бусины воспоминаний. Я любовалась им еще несколько минут, потом тихо взяла свое платье, так же тихо оделась и выскользнула в коридор. Сегодня — домой.
К моему удивлению, Танька бодрствовала и, судя по ее виду, уже час минимум — была свежа, бодра, весела. Вот что значит — выспаться в родной постели, да без приключений.
— Бодрое утро, дорогая бадруга! Тудэй мы наконец-то гоу хом! А то что-то уморилась я за эти дни, после такого отдыха еще неделю отдыхать нужно. Её воодушевленному виду можно было только позавидовать.
— А ты чего вскочила-то? — я ее радости по поводу скорого отъезда не разделяла.
— Так мы сейчас на пляж, потом к окончанию завтрака, потом собраться, сдаться ресепшену и снова на пляж. А там уж и автобус. План такой. Возражения есть?
— Нет, — уныло протянула я. — Можно я никуда не поеду, а сяду в уголке и тихо сдохну?
— Но-но! Никаких соплей. Жизнь брадалжается, брадалжение следует!
Подруга выскочила на балкон. Я же насчет продолжения была настроена довольно скептически.
— Ууууяяяяясссеее, — раздалось с балкона. И одновременно раздался стук в дверь. Я метнулась к двери.
— Зачем ты ушла? Почему не разбудила? — в голосе Карима звучала обида. Я схватила его за руку и втащила в номер, пока уборщик на горизонте не появился. — Так не делают!
— Поплачь еще, — сказала я под нос по-русски. — Мне надо собираться, мы хотели успеть сходить на пляж и вернуться до окончания завтрака.
— Я с вами, — встрепенулся Карим. А я вспомнила, что Татьяна обнаружила что-то эдакое на балконе. Таракана что ли?
Но это оказался не таракан. На нашем столике лежал камень с примотанной к нему бумажкой. Танька курила, допивала остатки «Бейлиса» и задумчиво смотрела на послание.
— А если бы в окно, а? — сказала она, не оборачиваясь.
— Прочитать не хочешь?
— Сомневаюсь, что я что-то новое там увижу, — хмыкнула Танька, но записку развернула.
Ломаный английский Мидо был полон боли, любви и раскаяния.
— Всем аулом поди-ка сочиняли, — отреагировала Танька на орошенные слезами письмена. — Смотри-ка, уже жениться хочет. Готов поехать в Рашу. Герой! Такие жертвы, а! Но как она сюда попала?
— А что ты удивляешься — тем же путем, что и твои фотки с Махмудом к нему.
— А, точно. У нас же тут шпион на шпионе сидит и партизаном погоняет. А вот, кажись, и он, фашист.
Под балконом маялся худенький парнишка — делал вид, что стрижет куст, но ножницы в его руках были вяловаты, а вот уши, казалось, превратились в локаторы.
— Эй, ты! — позвала его Танька. Парнишка тут же задрал голову.
— Ду ю спик инглиш? (говоришь по-русски) — вежливо поинтересовалась подруга.
— Э литтл, (немного) — ответил абориген.
— Так вот, лиссен ту ми, май литтл нэсти бой. Райт, нау мы поучим русский. Андерстенд? (Слушай меня противный мальчик, я буду учить тебя, понял?)
Парень кивнул.
— Запоминай, — Танька подбоченилась. — Па-шел-на-уй. Репит! (Повтори)
— Бажель на куй, — повторил садовник.
— Молодчина. Еще раз!
Парень еще раз повторил.
— Запомнил?
Он кивнул.
— Вот и молодец. Когда увидишь Мидо, скажи, что Таня просила передать ему вот это. И скажешь то, что мы только с тобой выучили. Ферштейн? То есть, андерстенд? Видишь Мидо и говоришь: Таня хэз сэйд: пошел на-уй.
Парень заулыбался, еще раз кивнул.
— Ну, с Богом, — вздохнула Татьяна и покинула балкон.
Продолжение следует.