Давайте в эти праздничные дни поговорим немного о приключениях новогодней (или рождественской) ёлки, которая, оказывается, появилась в нашем обиходе сравнительно недавно. А заодно вспомним, как отмечали эти праздники в Петербурге, как менялось отношение к ним.
Приходила ёлка в Россию два раза. И, конечно, как и многое у нас, ее первое появление связано с именем Петра Первого. В конце 1700 года в тогдашней столице — Москве — обнародовали царский указ: летоисчисление вести от Рождества Христова, а Новый год праздновать по-европейски — 1 января. Велено было в честь праздника жечь костры, пускать фейерверки, а дома украшать хвойными и можжевеловыми ветвями. Обычаи эти царь заметил во время своего путешествия по Европе. Причем именно украшать дома, т. е. не вносить ёлку в дом. После смерти Петра про елку забыли, — только владельцы трактиров сохранили обычай украшать свои заведения елками. Причем, не снимали хвойные лапы круглый год; от этого, говорят, и пошло знаменитое выражение «елки-палки». И долго еще ёлка ассоциировалась в народе с выпивкой. Бытовали выражения: «пойти ёлку поднять», т. е. пойти в кабак, «быть под ёлкой» — «находиться в кабаке» и т. д. Еще ёлку использовали для украшения катальных гор, а в Петербурге — для обозначения зимних перевозов через Неву. Ёлки втыкали в снег по обеим сторонам дорожки через реку.
Видим, что до рождественской ёлки, «украшенной игрушками, шарами и хлопушками» еще далеко. Может быть, так бы мы и жили без елки, если бы не петербургские немцы. Они и принесли с собой в Петербург свой рождественский обычай. Привился он не сразу. Так, еще в 1820-е годы писатель Бестужев-Марлинский в повести «Испытание» описывает обычай ставить елку как довольно экзотический: «У немцев, составляющих едва ли не треть петербургского населения, канун рождества — есть детский праздник. На столе в углу залы возвышается деревцо…». Постепенно елка становилась все более и более популярной, в 30–40-е годы XIX века ее уже наряжали к Рождеству во многих домах. И, конечно, «первая среди первых» — царская семья — поддерживала новый для России обычай, тем более что русские императрицы Мария Федоровна и Александра Федоровна были немецкими принцессами, и рождественская елка оставалась для них одним из светлых воспоминаний детства. А царской семье подражали сначала в знатных семействах, потом обычай — ставить елку — стал всеобщим.
Как проходили «праздники по-царски»? Фрейлина Мария Фредерикс, дочь ближайшей подруги императрицы Александры Федоровны, вспоминала, что накануне Рождества Христова, в сочельник, у императрицы была всегда елка для царских детей, и вся свита приглашалась на праздник. «Государь и царские дети имели каждый свой стол с елкой, убранной разными подарками, а когда кончалась раздача подарков самой императрицей, то входили в другую залу, где был приготовлен большой длинный стол. Тут разыгрывалась лотерея между всей свитой, государь обыкновенно выкрикивал карту, выигравший подходил к ее величеству и получал свой подарок из ее рук».
Новый год в царской семье тоже отмечали, но гораздо скромнее, — особенно, когда происходившие в мире события не способствовали веселью. 1 января 1854 года во время Крымской войны фрейлина Анна Тютчева сделала в своем дневнике следующую запись. «Наступил Новый год. Я встретила его со стесненным сердцем, ибо, как всегда, в нем кроется неведомое. Вечер под Новый год я провела у императрицы, где говорили о войне и щипали корпию для армии. В одиннадцать часов подали шампанское, поздравили друг друга, и императрица отпустила нас: так принято в царской семье, чтобы к двенадцати часам каждый удалялся к себе».
Рождество, Новый год, святки были самым веселым временем. Балы, театральные премьеры, благотворительные базары следовали один за другим. Но самым роскошным, несомненно, считался бал в Зимнем дворце в первых числах января. В этот день в царский дом приглашались не только дворяне, но и купцы, и даже мещане, — что дало насмешливой фрейлине Александре Смирновой-Россет право окрестить праздник «балом с мужиками». Правда, елку не ставили, зато украшали бальную залу живыми цветами.
Билеты на новогодний бал рассылались за две недели до него, приглашались, в том числе, молодые офицеры-гвардейцы, — в качестве танцоров. Последним командир полка давал самые строгие наставления: «Это, знаете, не забава… Вы не думайте там веселиться… Вы состоите в наряде и должны исполнять служебные обязанности…». Можно было и выговор схлопотать, — скажем, за то, что слишком часто танцевал с одной дамой, не уделяя должного внимания остальным. А еще офицеры, дежурившие в тот день в Зимнем, должны были носить старинную форму, которая доставляла им много неудобств. Будущий финский маршал и президент Маннергейм, тогда — один из кавалергардов, вспоминал: «В эти минуты мне казалось, что я прикасаюсь к частичке истории России. Подобное чувство вызывала и историческая военная форма, которую мы должны были носить: мундир из плотного белого сукна с посеребренным воротником и галунами, плотно облегающие лосины (между прочим, их надо было надевать мокрыми и высушивать на голом теле), блестящие кожаные сапоги. Эти сапоги были выше колен, и сидеть в них доставляло большое неудобство».
Александра Смирнова-Россет оставила нам описание бала 1-го января 1826 года. «Государыня была в сарафане и в повойнике и все фрейлины тоже… Полиция счетом впускала народ и более 4000 не пускала. Давка была страшная… По углам были горки, на которых были выставлены золотые кубки, блюда и пр.». Правда, язвительная Александра не забывает упомянуть и о поведении гостей: сласти (а к этому событию заказывались кондитерам какие-то особенные конфеты) мгновенно исчезали со столов и оказывались в карманах, сумочках и даже в рукавах мундиров.
Рождество было не только семейным, но, в какой-то степени — государственным торжеством. К Рождеству давали награды, повышали в чине, проводили всякого рода официальные церемонии. Тот же Бестужев-Марлинский, описывая предпраздничную суету на улицах Петербурга, отмечает: «Гвардейские офицеры скачут покупать новомодные эполеты… Фрачные… покупают галстухи, модные кольца, часовые цепочки и духи… У дам свои заботы, и заботы важнейшие…».
В закрытых учебных заведениях учащихся, обычно, отпускали домой на рождественские каникулы, а для сирот наряжались благотворительные елки, устраивались утренники. Первая петербургская публичная елка зажглась в 1852 году в Екатерингофском вокзале (напомним, что вокзалом — или «воксалом» — называли тогда не то место, откуда отправлялись поезда, а увеселительное заведение, как правило, соединявшее в себе ресторан и зал для музыкальных вечеров или театральных спектаклей). Уже в начале 1840-х годов писатель Иван Панаев замечает: «В Петербурге помешаны на елках. Что за праздник, коли не было елки?»
Ёлку украшали разными лакомствами: орехами в серебряной и золотой бумаге, конфетами, марципановыми фигурками. На ветках горели свечи, макушку дерева венчала Вифлеемская звезда. К Рождеству и Новому году выпускались специальные поздравительные открытки. Не без юмора иногда.
Были и рождественские песенки, одну из которых вы, несомненно, знаете. Ее даже часто считают народной, но у нее есть авторы.
Дело было так. В конце 1903 года журнал «Малютка» опубликовал стихотворение «Ёлка» и рисунок к нему. Стихотворение было подписано псевдонимом «А.Э.». И песня про елочку — часть этого большого стихотворения. Позднее музыкант любитель Леонид Бекман сочинил на эти стихи песенку для дочери Верочки. В 1906 году вышел сборник «Верочкины песни», где была и песня Бекмана. В дореволюционной России песню «Ёлочка» пели во время зимних праздников. Все были уверены, что и мелодию, и слова написал Леонид Бекман. Но вот, в 1940 году издательство «Детгиз» начало готовить к печати сборник «Ёлка». И составителю сборника удалось определить автора стихов. Под псевдонимом «А.Э.» скрывалась детская писательница Раиса Адамовна Кудашева.
Ее девичья фамилия — Гедройц. Она получила хорошее образование, рано начала сочинять стихи. Когда семья обеднела, Раиса поступила гувернанткой к детям вдовца, князя Кудашева, за которого впоследствии вышла замуж. После революции Раиса Кудашева работала учительницей, библиотекарем. И была членом Союза писателей СССР. Возможно, Кудашеву рекомендовал Максим Горький, возможно, Александр Фадеев, который вспоминал, как он мальчиком плакал, читая про то, как «срубили нашу ёлочку под самый корешок».
Раиса Адамовна была автором огромного количества (более двухсот) стихотворений, сказок и детских рассказов. Но, конечно, с популярностью «Ёлочки» ничего не могло сравниться.
Ну вот, мы уже перешли к послереволюционным временам. Многие из нас (лиц пожилого возраста) в детстве читали рассказ, как Ленин приехал к детям на елку в Сокольники. Видимо, это была одна из последних елок перед почти двадцатилетним перерывом, потому что в 1920-е годы ставить елку запретили, посчитав ее «буржуазной прихотью». Но во многих семьях рождественскую елку продолжали устраивать тайно. Хотя за елочку могли и пострадать. Литературовед Эмма Герштейн вспоминает, как перед Рождеством профсоюз дал ей общественное поручение: ходить по домам работников и проверять: не поставили ли там елку. Она, естественно, отказалась, чем возбудила подозрения в политической неблагонадежности. Считается, что возрождению старинного обычая мы обязаны партийному деятелю Павлу Постышеву (видимо, сильны были в верном сталинце воспоминания детства). И вот, в 1936 году в Колонном зале устроили первую новогоднюю (не рождественскую, естественно) елку для детей и молодежи. С тех пор она уже не уходила из нашей жизни.
Во многих семьях, наверно, еще сохранились игрушки советского времени: ватные лыжники (наверное, времен финской войны), фонарик с надписью «Москва–Пекин» (это когда мы дружили с Китаем в 1950-е годы), стеклянные космонавты 1960-х годов, традиционная красная звезда, заменившая собой Вифлеемскую, картонные бабочки дивной раскраски… Интересно, что нового добавит к елочным игрушкам наше время?
С Новым годом и Рождеством!
Наталия Перевезенцева