Нет слез, которые лечили бы душевные раны. Нет лекарства, избавляющего от невыносимых мук. Лишь слабая улыбка, созданная специально для людей, создает видимость хоть какого-то баланса. Но чужие слова все еще продолжают наносить кровоточащие раны.
И нет спасения от этой тьмы.
Лишь еще большая тьма.
О чем может думать семнадцатилетний парень, гуляя с друзьями на спортивной площадке за школой? О девочках, недавно купленной видеоигре и футбольном матче в прошлую пятницу. Но Эйден думает о том, как сильно не хочет возвращаться домой, где снова наступит на осколки очередной бутылки из-под дешевого алкоголя, громким хрустом стекла рассекая и без того редкую тишину. В ставшей столь ненавистной квартире он любит только большое окно своей спальни, у которого проводит слишком долгие часы в ожидании следующего рассвета. В этом окне живет свобода и полет фантазий. В Эйдене этого нет уже давно. И как бы сильно парень ни хотел их вновь обрести, они юркими птичками ускользают прямо из его ладоней, оставляя после себя только удушающую пустоту.
– Сегодня ко мне? – улыбается друг.
Эйден кивает. Еще пара часов. Пара коротких часов вдали от вызывающего лишь отвращение дома. Этого будет вполне достаточно.
Он сидит на чужой кухне и пьет нелюбимый чай с шиповником, краем глаза наблюдая за теми, кого его друг называет родителями. Они мягкие и улыбчивые, много шутят и обожают обнимать своего сияющего от счастья сына. В семье Харт так не принято. В семье Харт есть два взрослых и один никому не нужный подросток, продолжающий запираться в комнате, когда буйный отец ходит по квартире, не выпуская из рук массивную бутыль с недопитым виски. А любви там нет и, наверное, никогда не было. В любом случае, Эйден ее уже давно не помнит.
Но домой идти приходится. Парень долго стоит на пороге, не находя в себе силы повернуть ключ в замочной скважине. Ему не нужно открывать дверь, чтобы видеть наполненный разбитой посудой и окурками коридор, чувствовать этот до тошноты сладкий запах травки, плотным сгустком заполняющий квартиру. Он и так это прекрасно знает. Поэтому делает последний глубокий вдох и входит в мрачное помещение, не зажигая света, а потом быстро прячется в ванной, наглухо запирая за собой дверь. Эйден не знает, от чего задыхает больше: от спертого воздуха в тесной комнатке или ужаса, наступающего на пятки. Он взрослый парень, старательно занимающийся спортом, но дать отпор разъяренному отцу все еще не может. Слишком сильно дрожат руки от вида залитых кровью и алкоголем глаз. Слишком больно дышать, когда слезы обиды подступают к горлу. Но от жестоких слов еще больнее.
Утром всегда намного легче. Утром парень просыпается в еще холодной от ночного воздуха постели и быстро одевается, чтобы успеть сбежать до того, как оба взрослых выйдут из своего дурмана-сна. Страх остается в стенах квартиры, не смея выйти за ее порог на яркий солнечный свет. Эйден встречает рассвет мягкой улыбкой и куда более смелыми шагами идет в школу, где снова будет играть роль весельчака-спортсмена, а после привычно посмеется с коллегами-официантами в ближайшем кафе. Людям не нужна его темная сторона и боль его тоже не нужна. Люди любят за улыбки и смех, какими бы неискренними они ни были. И Эйден продолжает играть, потому что даже такая любовь уже имеет значение.
Особенно, если никакой другой любви и нет.
