«Рома» Куарона (2018) — отдых для глаз, измученных крупными планами современных медиа: телевизионных и интернетных говорящих голов, лиц, взятых на селфи, знаменитостей, навязчивых музыкальных рефренов, прыгающих из огня да в полымя сюжетов, плейбоевской эротики, цвета, наконец, — всего того, от чего так тщательно очистил свое киноповествование Куарон. Ведь «крупный план» — это почти всегда — обострение эмоции, приглашение всмотреться в мир персонажа, но кажется человек так долго и пристально нами рассматриваемый стал уже настолько предсказуем и неинтересен, что ничего нового мы в нем узреть уже неспособны.
Неторопливый неброский Куарон дает нам почувствовать магию кинематографа заново: оставляя нас в неведении об основном драматическом вопросе фильма, он лишь неторопливо подводит к нему, не стремясь огорошить зрителя «взрослыми неожиданностями» предсказуемых характеров и однозначных трактовок.
Прищурь глаза, и сеттинг фильма напомнит сериал «Богатые тоже плачут». Поневоле ожидаешь конфликта богатство-бедность, когда речь идет о слугах и господах. Не зная подоплеки фильма, я подумал, что филиппинские няни живут в испанской семье. И далеко не сразу, а только понаблюдав несколько винтажных автомобилей, я понял, что речь о 60-х годах.
Известно, что портрет эпохи лучше всего передается с позиции обывателя, маленького человека: тому подтверждение «Шинель» Гоголя, или герой Чарли Чаплина, например.
Так и у Куарона, из любовной (?) связи подмастерья восточных единоборств (а может обычного безработного), и деревенской простушки (но в героине есть что-то и от Девы Марии) рождается завязь социального взрыва — уличных беспорядков (бессмысленных и беспощадных).
Но безусловно фильм нельзя исчерпать социальными вопросами: неравенство богатых и бедных, мужчин и женщин.
Жизнь неформатна: огромный престижный крайслер идеала, как неуклюжий корабль заезжает в крытую галерею, царапая стены и карежа зеркала. Дорогая обувь профессора великих наук, оказывается запачкана в собачьих какашках. Образцовая мать четырех детей, срывается на бесправной служанке. Идеал намечен, ожидаем, но недостижим, как морковка повешенная перед носом ослика. Но на изломе травмы — проступает как цвет граната любовь, каковой она должна быть: любовь к самому себе, как к ближнему и к ближнему как к самому себе.
На фоне такой удивительной трепетной подачи, (пожалуй, Пушкин с таким же теплом писал о своей Арине Родионовне!) даже «Отче наш» и другие молитвы, не смотрятся религиозной агиткой: они — документальная душа сюжета, та сила, которой живут люди, которой еще держится мир.
На фото: кадр из фильма «Большая Прогулка», который в «Роме» цитируется.
