Миша убит. Отец взялся за книгу, но понял, что ничего не видит. Так и просидел майор над этой страницей всю ночь.
"День в день 80 лет назад". Переворачивая листы истории невольно ловишь себя на мысли, что история развивается по спирали.
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 24 декабря 1943 г., пятница:
ОТЕЦ И СЫН
Адъютант командира полка младший Лейтенант Никитин скакал ранним утром верхом в штаб полка. Утро было холодное, но ясное. Каменные голые глыбы лежали по обеим сторонам дороги, и когда эта первозданная стена на миг расступалась, то видна была серая блестящая полоска широкой реки.
Никитин доехал до развилки дорог и придержал лошадь. Вправо шла кружная, относительно безопасная дорога. Та тропа, которая шла прямо, сплошь просматривалась и простреливалась немцами. Разумней было взять влево. И Никитин взял было влево, но потом — ему было 22 года и он всячески воспитывал в себе хладнокровие и мужество — резко дернул поводья и поскакал по опасной дороге, чувствуя тот неприятный холод в спине и в животе, который ощущает человек, чувствующий себя в опасности.
Немцы, однако, пропустили его без выстрела, и вскоре лейтенант, счастливый вдвойне — и тем, что выказал силу воли и тем, что всё сошло так спокойно и благополучно, — был уже снова под защитой камней. Он взял немного вправо в гору и остановился у темного лаза, продолбленного в скале. Возле лаза стоял часовой. Это был штаб полка. Когда Никитин вошел в штаб, командир полка майор Дмитриев что-то гневно выговаривал стоявшему перед ним командиру первого батальона Переяславцеву. Увидев Никитина, майор прервал свою речь, протянул руку за пакетом, привезенным адъютантом, и спросил:
— Как там дела?
— Немцы готовятся. Наверно, скоро начнут.
Майор разорвал пакет, прочел бумагу и вновь обратился к Переяславцеву.
Дело, насколько знал Никитин, заключалось в следующем.
Сегодня на рассвете немцы атаковали батальон Переяславцева и сбили его с высоты, носившей на штабной карте наименование «Кольцо». Батальон едва удержался и на следующей высоте, именуемой «Перчатка».
Подробности боя, как слышал Никитин, были таковы.
Немцы атаковали внезапно, обрушив на «Кольцо» жесточайший артиллерийский удар. Их танки, прорвавшись сквозь минные поля, создали угрозу окружения «Кольца», и Переяславцев приказал перевести командный пункт батальона на «Перчатку». Во время перехода КП связь с ротами была нарушена, командиры рот, озадаченные внезапным уходом комбата с «Кольца», действовали неуверенно, вразнобой.
— Я отдавал приказ о передвижении вашего КП? — спросил майор, не глядя на Переяславцева.
— Не отдавали.
— Так на каком основании вы перешли на «Перчатку»?
— Мне Казалось, что там безопасней находиться командному пункту в такой обстановке.
— Безопасней? — крикнул майор. — Безопасней? А то, что вы отдали одну из опорных высот и нас не сегодня-завтра сбросят в воду, — это безопасно для вас или небезопасно? А?
То, что говорил майор, имело серьезный резон. Всего лишь три дня назад дивизия форсировала реку и зацепилась за узкий гористый клочок земли на берегу. С тех пор немцы почти беспрерывно вели атаки, стремясь отжать дивизию к воде. Каждый метр этой каменистой, рыжей, поросшей колючей травой земли был на учете. А тут вдруг отдали одну из опорных высот.
Майор поднялся со стула и несколько раз прошелся по землянке, видимо, стараясь успокоиться.
— Безопасней? — сказал он, наконец, холодно и спокойно. — Вы — офицер, ваша профессия — воевать, а опасность и даже смерть являются элементами этой профессии. Понятно?
— Понятно, — с достоинством ответил Переяславцев, — но разрешу себе заметить, что при известных, может быть, исключительных обстоятельствах я могу переносить свой KП и без вашего разрешения. Я ведь не давал приказа об отступлении батальона.
И снова майор долго шагал по землянке, видимо, стараясь успокоиться, и наконец очень спокойно сказал:
— Но позволяла ли вам ваша честь сделать это, в этом я не уверен. Извольте возвратиться в батальон. — Едем по батальонам! — сказал майор Никитину.
Они выехали верхом. Зимнее южное утро было по-прежнему ясно. Дул сильный ветер, шевеля гривы коней.
Они приблизились к опасной тропе, по которой несколько часов назад проехал Никитин. Майор круто повернул лошадь в объезд.
— Зачем рисковать понапрасну, — сказал он.
Кони опустились вниз. Всадники ехали сейчас почти по самому берегу. Именно здесь, в этом глухом неприютном месте, был высажен несколько дней назад тот самый десант, который немцы сейчас так усиленно атаковывали. В первую ночь удалось переправиться только одному полку — это был полк Дмитриева. В течение целых суток немцы не давали возможности перебросить через реку остальные части дивизии. И вот полк Дмитриева, зацепившись за три-четыре прибрежных холма, без артиллерии, почти без минометов, отбил двадцать три контратаки немцев. Двадцать три раза рвались вперед немецкие танки. Двадцать три раза на полк низвергался ураган стали, люди глохли и слепли от грома, огня и дыма артиллерийских ударов, но каждый раз у этих оглохших, осунувшихся, похожих на тени людей с дрожавшими от усталости руками, с погнувшимися ногами, хватало силы отсечь от танков вражескую пехоту. Танки утюжили окопы, по едва они уходили вперед, как из окопов появлялись прятавшиеся на самом дне люди, и связки гранат летели в след танкам.
К полудню немцы всё же выбили полк с холмов, но он зацепился за прибрежные камни и на закате опять атаковал немцев. В этот решительный час Дмитриев вышел на передовую линию и сам повел полк в атаку. Он шел за своими батальонами. Он не пренебрегал укрытиями, но когда он передвигался от укрытая к укрытию, то шел не спеша, с развальцей, куря трубку. Никитин запомнил, как он крикнул сопровождавшим его, когда снаряд разорвался неподалеку и все прижались к земле:
— Не кланяться! Вас видят войска!
И надо думать, что уверенность этого человека, который спокойно, с какой-то даже ленцой передвигался от скалы к скале, действительно сообщалась войскам потому, что полк совершил невозможное: сбил к ночи немцев с двух холмов. А ночью переправились остальные полки дивизии, и плацдарм был закреплен.
Никитин запомнил также, что, когда комдив—генерал, поздравив и расцеловав Дмитриева, стал выговаривать ему за то, что он шел в открытую — ведь немцы легко могли убить его,— майор ответил:
— Выхода не было. Либо нас сбросили бы к ночи в реку и весь полк погиб бы, либо мы должны были взять эти холмы. Тут хочешь — не хочешь, а командиру надо вылезать наружу.
...Дмитриев и Никитин, доехав до подножья одной из высот, слезли с коней и двинулись вверх по тропинке.
— Зайдем к Мише, — сказал майор,— надо с ним попрощаться.
Миша, командир роты, сын Дмитриева, служил под его начальством вот уже около года. Сегодня он уезжал в штаб армии за получением ордена Красного Знамени и новым назначением с повышением.
Землянка, где жил Миша и куда вошли Дмитриев и Никитин, имела мало уютный вид. Она была выдолблена в скале. На столе стоял раскрытый чемодан, всюду лежали свертки. Миша, потный и раскрасневшийся, втискивал эти свертки в чемодан.
— Ну, путешественник, отъезжаешь?— спросил, входя, майор.
- А, отец! - сказал Миша.
Они были похожи друг на друга, но Миша был куда более высок и строен. До войны он учился в юридическом институте. На его гимнастерке красовалась ленточка ордена Отечественной войны.
Отец сел на табурет, стоявший возле койки, и спросил:
— Когда едешь?
— Сейчас.
— Дело хорошее! — оказал отец.
— Только оденься потеплей. К вечеру на воде будет сильно прохватывать.
— Оденусь.
Они замолчали. Сын продолжал, укладываться, а отец, неторопливо попыхивая трубкой, оглядывал его.
— Ишь ты, какой вырос! — вдруг с глубокой и неожиданной для Никитина нежностью (он ни разу не слышал, чтобы Дмитриев так, разговаривал с сыном) сказал майор, — а помнишь, как я тебя, пятилетнего, на Дону плавать учил?
И они стали вспоминать, смеясь и перебивая друг друга, разные забавные вещи, незначительные семейные события, те курьезы и мелочи, которые оставляют равнодушным постороннего слушателя, но так близки и дороги людям одной семьи. Оба они увлеклись, и Никитин заметил, что и разговаривают-то они одинаково и одинаково задумываются, с какой-то неясной, полугрустной, полувеселой улыбкой на устах.
— Ладно, трогай! — сказал, поднимаясь, отец. — Если отпустят домой до нового назначения, расскажешь матери, как живу. Да не путай там ее, не пугай! — прикрикнул он...
Они поцеловались.
— Прощай! — сказал отец. — Береги себя, зря на пулю не лезь! Помни, что только и есть у меня на свете из родных два дорогих человека — ты да мать. А так я доволен тобой, очень доволен, — снова прикрикнул он.
Дорога из роты в батальон была коротка. Майор шел быстро, не оглядываясь. Всё время он что-то сердито хмыкал себе под нос.
— А может быть хорошо, что он отсюда сегодня уходит, — сказал он вдруг, — трудно нам, брат Никитин, с тобой здесь придется. В самом аду мы с тобой, брат Никитин!
И Никитин взглянул на него с изумлением, потому что ни разу не слыхал, чтобы Дмитриев говорил что-нибудь подобное.
Командир батальона — это был лучший комбат полка — встретил Дмитриева обстоятельным докладом. Обстановка здесь была та же, что и всюду. Немцы готовили решительную атаку на подразделения десанта. Целый ряд признаков, замеченных разведчиками и наблюдателями, доказывал, что натиск начнется очень скоро и что главный удар придется на линии, занятые полком Дмитриева.
Доложив о мерах, принятых для отражения атаки, комбат снял фуражку, несколько раз провел ладонью по своим вьющимся волосам, попросил разрешения закурить, закурил и сказал:
— Беспокоюсь о первой роте.
Первая рота была та, которой командовал Миша.
— Почему? — спросил майор.
— Да ведь Миша сегодня уезжает, — проговорил комбат, — а командир в роте новый, я его плохо знаю и бойцы не знают...
Майор в свою очередь вынул трубку, набил ее, зажег спичку, пустил вверх струю дыма и проговорил:
— Так задержите Мишу на несколько дней до окончания боя.
Комбат обрадованно и нерешительно взглянул на него:
— Нет, это пожалуй слишком... Человек получил вызов...
— Позвольте, — резко сказал майор, — вы полагаете, что роту в этом сражении должен вести ее старый командир, которого знаете вы и бойцы? Так?
— Да... Может быть...
— Приказываю отменить на несколько дней отъезд лейтенанта Дмитриева!
...Атаки немцев начались на рассвете. Целые сутки ни на минуту не затихал яростный бой, и эти сутки были еще страшней тех, которые пережил он в первое время десанта. Во время боя Никитин находился с майором в штабе полка, и только последние шесть часов они провели в батальоне, которым ранее командовал Переяславцев, ныне отстраненный. На лилии этого батальона враг обрушил особо свирепый удар. Новый комбат руководил боем отлично. Это был человек средних лет, быстрый, с живым и взволнованным лицом. Шинель его была измарана глиной, и каждый раз, возвращаясь с передовых, он кричал ординарцу:
— Чайку, Петруша! Погорячее чайку! И умыться, умыться!
Умывшись, он забывал про чай, убегал и вновь возвращался измаранный глиной.
Прошли сутки, все атаки были отбиты. Бой затих. Дмитриев и Никитин вернулись в штаб полка. В штабе телефонист шепнул несколько слов Никитину, и тот дико взглянул на него. Потом посмотрел на майора. Тот сидел за столом и, устало прихлебывая чай, читал какую-то книжку. Никитин подошел к нему.
— Миша убит, — сказал Никитин. Майор вздрогнул, встал со стула, потом опять сел и помешал ложкой в стакане.
Никитин постоял и отошел. Он видел, что майор снова взялся за книгу. Но он понял, что майор ничего не видит в книге, потому что он сидел и сидел над одной и той же страницей. Так и просидел майор над этой страницей всю ночь.
...Мишу хоронили торжественно. Командир дивизии боевой генерал произнес речь о Мише, о верности его офицерскому долгу, о его героизме. Никитин слушал эту речь и думал о том, что все слова генерала в равной степени относятся и к майору, который стоял возле гроба сына. Да, это был человек офицерской чести. Потому, что только офицерская честь не позволила ему, отцу, оставить в силе приказ об отъезде сына после того, как комбат высказал хотя бы самое нерешительное сомнение в целесообразности такого отъезда. И потому, что офицерский долг, суровый и нелицеприятный, определял его отношения к сыну, к людям и к себе самому. И потому, что это был человек той непоказной, скромной, но неукротимой храбрости, которая не ищет пули, а, когда надо, просто не замечает ее. (Евгений ГАБРИЛОВИЧ)
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом Президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта "День в день 80 лет назад". Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1943 год. Просим читать и невольно ловить переплетение времён, судеб, характеров. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.