«Заигрывающие батареи» — Николай Берг

Книга

Заигрывать - привлекать к себе внимание. Синоним - флиртовать. Это приятное действо, когда речь идет о мужчинах и женщинах. На войне же этот милый термин означал куда более жуткое - когда пушки или танки специально привлекали к себе внимание врага и вызывали на себя огонь.

Самоубийственная задача! Но при этом враг ожидаемо ставил себя под бой других - не заигрывающих батарей и танков, подставлял им слабо бронированные борта и зады своих танков и вляпывался в "огненные мешки", откуда унести ноги было проблематично.

Книга посвящена людям, которые рисковали собой, обеспечивая общую победу. Причем настолько отработавшим самоубийственный трюк, что раз за разом оставались живыми сами.

Глава 1. Фельдфебель Поппендик, командир новехонького танка "Пантера"

То, что творилось в его полку и в его батальоне было непостижимо умом. Вроде бы великогерманская армия, особые части, но впечатление было - словно это итальянцы какие-то или румыны здесь собрались. Довелось раньше наглядеться на этих вояк - и тут все словно и не немцы.

Стальное стадо бессмысленно собралось в кучу у края паскудного оврага. На дне, в жидкой жиже, словно мастодонт в нефтяном озере, по башню завяз тяжеленный "Тигр", черт его знает, откуда тут взявшийся. Две новехонькие "Пантеры" влипли рядом, как мухи в патоку. По башни тоже, практически. Саперов было много, суетились и корячились, но явно не смогли обеспечить проход. Доски и бревна, которые они совали в жижу смотрелись жалко, словно спички и соломинки. Дымившийся неподалеку полугусеничный тягач и разутая "Пантера" из соседней роты, ясно говорили - тут еще и мины стоят.

Бахнуло совсем рядом. Еще одна кошечка напоролась. И тут же пришлось нырять в башню - воздушная тревога! Забрехали зенитки, потом густо - слоем - хлопки разрывов, "летающие доты" высыпали массу мелких бомбочек.

Осторожно выглянул - соседняя машина коротко взревела мотором и двинулась влево. Попытался связаться с взводным командиром. Тот и сам ни черта не знал и сорвал свою злость на Поппендике. Наконец, после тягостного ожидания - приказ двигаться левее, там саперы смогли наладить переход через овраг. Только приказал водителю - опять воздушная тревога. Опять пальба, шум, негромкие разрывы. Хорошо, что бомбы у русских мелкие, в такую кучу техники если бы уложить что-нибудь солидное - потерь было бы не сосчитать.

Двинулись к месту новой переправы. Впереди у деревни шла пальба и фельдфебель посочувствовал пешим камарадам, что штурмуют сейчас русские позиции без поддержки так нелепо уткнувшихся в овраг танков. Без брони ломиться грудью на пулеметы - очень печально. Но приказ есть приказ, беда только, что пехота форсировала препятствие вовремя и атаку начала как велено, а кошечки и вся техника другого полка растопырились с этой стороны и ничего сделать не могут. И на сцену выйти опаздывают совершенно катастрофично. Не повезло камарадам из пехоты.

Чертовы саперы! Попытка перебраться на ту сторону встала еще в четыре машины - три завязли как мухи в сиропе, у одной кошечки от чудовищной нагрузки пообламывались зубья на ведущих колесах, когда она пыталась не ухнуть вниз со скользкого крутого склона, но не удержалась, слетела по крутому склону, как на санках с ледяной горки, плюхнулась в липкую жижу. В месиве черной грязи, ломаных и расщепленных бревен и суетящихся грязных по уши взмокших и несчастных саперов добавилось еще и такого же вида танкистов.

Поппендик благоразумно остался стоять на месте, как только увидел, что попытавшийся объехать его балбес из соседнего взвода напоролся на мину взяв совсем немного в сторону от размочаленной грязной полосы, которая, вероятно, считалась тут дорогой. От близкого взрыва ушиб голову об люк, выругался. Только собрался обругать дурака-соседа, как неподалеку ухнуло несколько разрывов. Русские артиллеристы то ли стали пристреливаться по куче техники, то ли уже и начали вести артобстрел.

Немудрено. Вполне могли и пристрелять заранее. Поморщился. как от зубной боли. По разрывам судя - несерьезный калибр и даже прямое попадание для новехонького оружия Рейха - изящной, но смертоносной "Пантеры" будет не опасно, но саперам прилетит осколками добротно, а их и так не хватает.

И что командование тянет волынку? Нельзя стоять, это даже он в своем маленьком чине понимает прекрасно, а уж командиры с лампасами это понимать должны ясно!

Раскорячились тут на виду у русских, словно пьяная шлюха на площади, позор и стыд! Черт бы все это драл! Вызвал взводного, тот приказал соблюдать радиомолчание. Выскочка ганноверская! Сам ведь тоже не знает ничего, а важничает, хотя такой же школяр вчерашний!

Недавно слышал в разговоре полковых офицеров, что добром это не кончится, воткнули их полк "Пантер" в дивизию "Великая Германия" где и так свой танковый полк есть, а в конце концов начальство не придумало ничего лучшего, чем слить оба полка в новосделанную бригаду и назначить командиром полковника со стороны. И так-то известно, что прикомандированный - всегда сирота горькая, а здесь перед самым началом наступления - ни штаба в новой бригаде не успели создать, ни сработанности, зато оба командира полков считают себя незаслуженно обиженными - вот оно сейчас и лезет шилом из мешка в задницу! И в кошачьем полку та же проблема - ни сработанности, ни понимания маневра. Многие офицеры без боевого опыта, как ни печально.

В итоге - стоим как бараны, упершиеся в...

Опять тявканье зениток, хлопки бомб, крики. За ревом своего мотора слышно плохо, но - неуютно. Ей-ей в бою было бы веселее и спокойнее. Ну как - спокойнее... Поппендик еще в бою ни разу не был, но вот так торчать на виду без движения было вовсе тоскливо.

Экипаж тоже нервничал, тем более, что все было непонятно. Наводчик тихо ругал тупых саперов, которые не могут через никудышный овражек переправу наладить, всего работы - взорвать фугасами склоны и осыпать грунт на дно, деревянноголовые придурки, на это буркнул заряжающий, что виновата разведка - ясно же, что саперы должны были получить сведения, но тут влез в разговор водитель, который считал себя если и не самым главным в танке, то уж точно вторым, после Поппендика, потому как уже воевал раньше и даже имел награду «За танковую атаку» - сам он говорил, что за три атаки, но Поппендик слыхал, что атака была одна и водитель по кличке Гусь просто был в ней ранен. То, что у парня еще и знак "За ранение" - только подтверждало это.

- Это штаб напортачил - безапелляционно заявил водитель. Фельдфебель не стал влезать в эту идиотскую беседу. Толку спорить, если очевидно - график наступления сорван прямо с самого начала, деревню эту поганую впереди должны были взять еще утром, саперы явно рвали склоны, что было видно ясно, там как раз и сидел "Тигр". А разведка и штаб... Дисциплинированный немец не должен вести такие бабьи пересуды. Только бы перебраться через этот грязный ров!

Вскоре в башню танка брякнул и взорвался русский снаряд. Хорошо, что осколочный. Внутри все отдалось колокольным звоном и гудением, а у заряжающего от сотрясения пошла кровь носом. Этот очкарик был малосильный и слабомощный, зато постоянно умничал. Опросил остальных - все в порядке. Поппендик высунулся аккуратно из люка, сильно опасаясь попасть под новый снаряд, осмотрелся. Закашлялся, хватанув еще не рассеявшейся толовой гари.

Взрыв попортил и сбросил четыре навешенных на башню трака, раскурочил жестяной ящик для инструментов и снес кувалду. Не так страшно, хотя саперам, не прикрытым броней, досталось свирепо. Пара санитаров протащили солдата, который обвис у их на руках, странно смотрелась карминово - красная полоса на черноземе. И столб дыма - очень характерного, черно-смолистого, говорил о том, что какой-то технике очень не повезло.

Вызвал нервный взводный, приказал аккуратно двигаться вперед - там переправу наладили. Аккуратнейшим образом поехали, мины мерещились повсюду. Водитель и впрямь был хорош - умело съехал вниз, деликатно прогремел гусеницами по настилу из бревен, покрывающему топь и лихо взлетел наверх.

Там пришлось повертеть головой - через этот хлипкий мост шли вперемешку и "Пантеры" и танки из полка "Великой Германии", вокруг оказались чужаки и Поппендик чуть не запаниковал, почувствовав себя потерянным в лесу ребенком. Наконец, увидел знакомые силуэты, причем не там, где думал. Глянул назад - удивился тому, какое там было безобразное месиво из техники, совершенно нет порядка! И несколько новых разрывов, вздувших дымные султаны в этом цыганском таборе, красоты не добавили.

А потом стало некогда рассуждать - приказ на атаку, задержавшийся на несколько часов, наконец прозвучал. Почему-то поехали в обход горящей деревни, как решил для себя фельдфебель - прикрыты подступы минами, которые тут напиханы тысячами, а расчистить некому, все саперы - во рву корячатся.

Провыло над головами - свои самолеты высыпали бомбы в пекло деревни, на бреющем отштурмовали что-то в дыму, тут же танк встряхнуло, словно он был не из стали, а картонный, даже не фанерный. Больно лязгнули зубы. Рев и грохот ударили по ушам, по мозгу, по телу.

Когда немножко пришел в себя и смог слышать, то водитель чуточку свысока пояснил, что именно так выглядит вблизи "Сталинский орган" - свирепая реактивная дрянь, похожая по принципу действия на шестиствольный "Метатель тумана".

Тут в броню что-то врезалось с хрустом и взводный завопил по рации про русские пушки слева на 10 часов. Башку было не высунуть, так хлестало по башне и корпусу, приник к перископу. С трудом в мутном дымном тумане увидел неяркую вспышку и более густой клуб дыма. Глядя на себя чуточку со стороны - (хорошо ли выглядит, мужественно ли?) отбарабанил команду наводчику. Башня легко скользнула, нащупывая прицелом русский "Ратш-бум". Три снаряда беглых вынесли советское орудие. Рядом пыхнул огонь от другого - четкая команда - и взрывы накрыли дымом новую цель. Ничего сложного! Опять тронулись вперед.

Хрустящий удар сбоку, танк аж довернуло градусов на десять. Треск ударов по броне и страшно - вдруг дошло, что это смерть колотится в слой стали. Старательно колотится, упрямо и настырно. Там, снаружи - ревело, рычало и гремело совершенно не по-человечески. И странное сотрясение машины, словно она прожевывает что-то стальное, мнет и рвет саму себя. Не понял, что это, никогда такого не слыхал. А чертов танк, любимая "Пантера", сука последняя - встала мертво и взвывший снизу водитель заорал не своим голосом:

- Фельдвеба! Ленту потеряли!

- Сто чертей в задницу! Ты уверен?

- Точно так! И пару катков - тоже!

Только Поппендик открыл рот, для того, чтобы приказать экипажу покинуть машину для натягивания гусеницы, как дважды танк вздрогнул от ударов. Камарады говорили не раз - если танк встал - то его надо тут же покинуть, сожгут к чертям неподвижную мишень, но приказ, отданный вчера, был недвусмысленным - только вперед, не останавливаясь для помощи другим, а если тебя иммобилизовали - поддерживай подразделение огнем. Понятно даже и остфризу - эти танкисты были с троек и четверок, а у новой "Пантеры" броня куда лучше. В танке остаться безопаснее.

И Поппендик решился, завертел перископом. Стараясь быть нордически спокойным отдал целеуказание наводчику. "Пантера" рявкнула огнем и железом в дымную и пыльную мглу. И продолжала бить, круша домишки и какие-то руины, откуда сверкали злые огоньки выстрелов.

В душе командир танка понимал, что вообще - то это именно стрельба из пушки по воробьям, но надо же было что-то делать!

Когда немного стихло и снаружи перестала стучаться старушка с косой, послал заряжающего на разведку. Тот вернулся быстро. С весьма неутешительными новостями.

"Пантера" разулась, как и сказал Гусь. Гусеница лежала сзади, а танк всеми голыми катками впился глубоко в рыхлую землю. Пальба еще шла, в уничтоженной деревне, где все домики сравняли уже с землей - все еще кто-то отбивался, русские хорошо окопались, но это уже было пехотное дело. Вылезли аккуратно все - дольше всех выбирался водитель, у которого был странный ритуал - он снимал свои сапоги, садясь в кресло за рычаги и сидел там в тапочках, а когда вылезал наружу - то опять переобувался.

Поппендик только присвистнул. Он никак не ожидал, что с брони как корова языком слизнула все, что до того там разместили - ни лопаты с ломом, ни топора, ни ящика с инструментами. Танк стоял перекосившись, весь в серых метинах от прилетевших осколков, пуль и снарядов и какой-то непривычно голый.

- Побрили нашу кису - грустно сказал Гусь и присел на корточки, глядя что с ходовой. Опять не ошибся, прохвост хвастливый, действительно один внешний каток разрушен и отсутствует, а два внутренних погнуты и треснули. Экипаж не сговариваясь вздохнул, как один человек. Работенка предстояла грязная и тяжелая.

Сообщили об этом взводному, но тому было не до них - еще вел бой. Обещал прислать ремонтников, но темнело, а никто не прибыл. И в деревне все еще дрались, хотя должны были ее полностью очистить от русских еще утром.

К танкистам прибилось несколько пехотинцев, которых притащили под защиту брони санитары. Двое тяжелых, трое легкораненых, молчаливые, осунувшиеся, измотанные. Ни жратвы не привезли, ни ремонтники не прибыли.

Пришлось сообщать об этом взводному командиру. Тот зло буркнул:

- Ждите! Что с машиной? Вы все живы?

Выслушал доклад, выругался и опять велел ждать.

Приехал посреди ночи санитарный мотоцикл, сунули одного тяжелораненого в коляску, второму накинули на оскаленное лицо платок. Легкораненые облепили тарантас и убыли, оставив танкистов одних.

- Здорово им всыпали - вздохнул наводчик.

- Почему ты так решил? - спросил, зевая, Поппендик.

- Не могли без нас и саперов прорваться через колючую проволоку. Лежали там под минометами и пулеметами весь день. Их батальон потерял сегодня сразу 150 человек. Санитар сказал.

- Да, эта задержка у рва... Ладно, не выспаться всегда успеешь. Ты сейчас заступаешь на охрану машины - сказал фельдфебель заряжающему. Водитель и наводчик залезли обратно в танк, у них были удобные откидывающиеся кресла, а сам командир решил спать тут - ночь теплая, а внутри душно - все воняет бензином и порохом, вентилятор сломался очень не вовремя. Дежурили по очереди, да еще пришлось перетащить покойника на другую сторону, чтоб не спать рядом с ним.

Ремонтники прибыли только к полудню, уставшие до зеленых кругов под глазами, не выспавшиеся и злые, как вчерашние пехотинцы. Поппендик в это время находился в смущенных чувствах - он сходил с наводчиком полюбоваться на уничтоженные его экипажем орудия, но в перемешанных взрывами русских окопах не нашел никакой артиллерии, хотя отлично помнил, откуда били русские и куда его танк лупил осколочными. Перевернутую пушку нашли метрах в пятидесяти, совсем не там, куда стреляли, переглянулись и фельдфебель пожал плечами.

- Мне странно, я был уверен, что мы их накрыли, - Иваны не могли укатить свои пукалки. А сюда вроде бы мы и не стреляли совсем...

- Изменились ориентиры - тогда еще стенки стояли, а сейчас все осыпалось, и пожар прекратился - невозмутимо пожал плечами наводчик. Он видел, что фельдфебель уже написал рапорт и внес туда две уничтоженные русские пушки. Не переписывать же! Рапорт - это документ, а разбираться никто не обязывает. Кроме того очень важно получить побыстрее Железный Крест, а то есть шанс после потери танка попасть сначала в резервную команду, а оттуда загреметь в пехоту, в которой вечно не хватает людей. Танков всегда было меньше, чем танкистов.

Ремонтники хмуро оглядели фронт работ. Менять катки на увязшем в земле танке было тяжеленной и грязной работенкой.

Поппендик попытался выговорить им за позднее прибытие, но начальник ремкоманды, хоть и был на чин ниже, тут же поставил нахального щенка на место, просто объяснив ему на пальцах, что из 200 "Пантер", выгрузившихся позавчера, сегодня в строю осталось не более 80. А остальные либо поломались, либо увязли, либо вообще сгорели. Впрочем, совершенно неинтересно рассказывать азбучные истины, потому лучше бы умнику взять своих оболтусов и пойти поменять траки в гусенице, потому как русские пробили в них дыры своими снарядами.

Сказанное сильно потрясло молодого командира танка. За сутки - потерять больше половины машин в полку... Потом спохватился, что сбитую гусеницу они толком не смотрели.

- Пробоины что, в левой? - спросил он небрежно.

- Что в левой, что в правой - поставил его на место ремонтник, уже раздавая распоряжения своим людям.

- У нас еще вентилятор сломался - неожиданно для самого себя ляпнул Поппендик.

- Не у вас одних - буркнул не оборачиваясь начальник над механиками.

В гусеницах и впрямь обнаружилось три дыры. Две от четырехсантиметровок и одна - от "Ратш-бума". Провозились до ужина, когда, наконец, приехал с термосами старшина ротный, гауптфельдфебель по должности, и оберфельдфебель по воинскому званию конкретного гауптфельдфебеля конкретной танковой роты. Поппендику, умевшему мыслить логически было не вполне понятно - почему бы просто не ввести такое звание, но в конце концов это было не столь важно. Хуже было другое. Жратва безнадежно остыла, зато ее было неожиданно много и каждому досталось от пуза. К неудачливому Поппендику еду привезли последнему.

- Если б вы так воевали, как вы жрете - мы бы уже были в Москве - неприязненно, но негромко заявил один из ремонтников, поглядев на стучащих ложками о котелки танкистов. Настолько негромко, чтобы услышали.

- Брось, Йохан, чего требовать от этих желторотых, для многих из них это первый бой - пропыхтел его сосед.

- А поменять катки - вполне их задача. Я знаю, что экипаж если не отлынивает от работы, радуясь что все обошлось, то сам бы откопал, гусянку бы натянул и плюя на выбытие трех катков из восьми поехали б дальше. Разве только очень сильно перекарябало так, что мешаются - тогда бы скинули их ко всем чертям. Если они все три рядом - переставили бы соседний посередке - недовольно ворчал злюка, стуча лопатой, выгребая из-под поврежденных катков плотно сбитый грунт.

- Если катки на замену имеются, конечно. У фельдфебеля запасных катков не было.

Да и три катка - не один. Работы много. Потому нас и прислали - мягко и убеждающе стал успокаивать ворчуна приятель.

- Да, само собой разумеется! Они стучат ложками, а мы за них стучим лопатами! - огрызнулся тот, кого назвали Йоханом.

- Так и лопат у них нет!

- Зато ложки есть - не угомонился ворчун.

- Эй, парни, присоединяйтесь к нам! Тут на всех хватит, штурмовые остатки - сообразил, наконец, Гусь. Спохватился, вспомнил об субординации, глянул на командира. Тот пожал плечами. Слушать ворчание во время еды - только пищеварение портить.

- Кофе холодный совсем! - и тут остался недовольным ворчун. Сходил в ремлетучку, вернулся с паяльной лампой, мятой кастрюлей и приспособлением самодельным - чтоб огонь видно не было. Суп подогрели в котелках, кофе - в кастрюле, так пошло совсем иначе, горячее - то. Надо заметить, что жрали ремонтники тоже не как юные и субтильные девочки из гимназии. И да, ложки и у них оказались в образцовом порядке.

- Тяжелый день был - светски продолжил беседу старшина ротный.

- Очень - отозвался старший над ремонтниками.

- Нам положено в день делать до 25 средних ремонтов. А уже больше 30 выходит по службе полка. И ваш еще чинить. Повезло вам, к слову, балбесы - усмехнулся старший по летучке.

- Это как сказать - кисло поморщился Поппендик. Он уже прикинул, что как-то надо возмещать все имущество, утерянное в бою, заявка на страницу.

- Повезло, повезло. Если бы Иван влепил чуточку выше, над катками, вы бы не сидели здесь с нами, мы насмотрелись уже сегодня. Броня у пантеры в борту - 40 мм. И "Ратш-бум" и четырехсантиметровка калиберным бронебойным его пробить могут и пробивают.

- Вблизи и только по нормали. И только нижнюю часть борта. От верхней - рикошет. И если не по нормали - тоже черта хвостатого пробьют! - как по-писаному заявил Гусь и самодовольно огляделся.

- А уж при попадании в катки и вовсе ни черта не пробьют - кивнул ворчун Йохан.

- Потому и повезло, как я вам, остолопам, и сказал, да к слову подайте заявку на дополнительные катки - и защита и пока еще есть в наличии. Или с всерьез подбитой машины снимите. Могли бы и сами починиться, будь у вас катки и траки - резюмировал старший ремонтник и допил кофе.

- Но под таким огнем колупаться а потом в бой рваться вывозившись в грязи - дураков мало. Я б тоже не стал менять, потому как ну его в жопу, ордена все одно не дадут, а медальки если все хорошо кончится - всем раздадут. Но некоторым - посмертно - ехидно заметил ворчун, который в сытом виде стал куда дружелюбнее.

Еще посидели, покурили. Старшина ротный укатил с пустыми термосами, а оставшиеся у подбитого танка прокорячились с ремонтом полночи, поминая богоматерь и всю кротость ее.

Иллюстративный материал: https://author.today/post/168661

Глава 2. Старший лейтенант Бондарь, командир огневого взвода в ИПТАП.

Не повезло сразу - как только батарея развернулась на уже подготовленных добрыми людьми загодя позициях и кое-как замаскировалась - примчались немецкие бомберы и изрядно перелопатили все, что могли. Одна из двух ЗиСок Бондаря получила бомбу прямо в ровик и теперь лежала вверх колесами, расплющенная какая-то и искореженная, медленно вращалось колесо с изорванной покрышкой и выбухающим в прорехи гусматиком. Даже ствол погнулся, не говоря о более точных деталях. Убило пушку напрочь. Во втором расчете заряжающий зачем-то башку высунул, теперь лежал плашмя с ироничной улыбкой на бледном лице и дырой во лбу.

А немцы уже перли. Старлей глядел в бинокль, прижимаясь к земле - в воздухе летало слишком много всякого нехорошего, а Бондарь был не дурак и не гордец и отлично помнил старую солдатскую поговорку: "Если видишь, что в тебя летит снаряд, пуля или еще что железное - не важничай и не задавайся, отойди в сторонку, пущай летит мимо!"

Загрохала батарея Афанасьева, лучшего комбата в полку. Далековато - километр до фрицев и видно отсюда плохо, но вот дымный столб оттуда, где фрицы возились и тут же второй такой же там же - отличный признак. Причем опытный уже артиллерист Бондарь ясно видел, что это не дымовухи, которые немецкие панцерманны частенько сплевывают, как под обстрел попадают, тут дым другой - неаккуратный, но мощный, хороший под ним костерок из бензина, стали и мяса.

- На передки! - свой комбат приказал. Бондарь понял, что стрельбы сейчас не будет, тут же увидел, что афанасьевцы на полной скорости мимо несутся по разбитой улочке, только пушки подпрыгивают, на обломки и кирпичи наезжая. Когда уже катили с позиции, навстречу - два грузовика с "обманщиками", как называли в полку взвод имитаторов, артиллеристов без пушек.

Истребители танков, носящие на рукаве черный ромб с перекрещенными стволами старорежимных пушек, были самым мощным козырем РККА, пожалуй и в пехоте и у танкистов возможности остановить немецкие панцеры было меньше. Лучшие из лучших, тщательно отобранные, уже успевшие сработаться и хорошо тренированные, противотанкисты ИПТАПов были мобильнее и подготовленнее артиллеристов в пехотных полках. И платили им больше и почета больше. И танков немецких навстречу - тоже больше.

И если куда - то теперь прибывали противотанкисты, то там же вскоре оказывались и танки вермахта. Вот как сейчас и вышло. Фрицы обожглись, сменили направление удара. Знают, что пушки так быстро не утащишь без приказа, а приказ обычно пушкарям отдается на удержание такой-то позиции, потому обогнут, ударят привычно во фланг и тыл, сто раз так было. Окопанное орудие раньше и не успевали развернуть - а уже сзади броня наваливалась, громя и давя безнаказанно и людей и пушки.

Потому тренировали теперь на быструю смену позиции, и выучили. А вместо настоящих орудий изображать их работу как раз вот эти ребята прибывают, с взрывпакетами. Вспышка, дым, пыль - со ста метров не поймешь, что это не орудие рявкнуло, а просто взорвался от фитилька горящего дымный порох в прессованной картонной упаковке. Немецкие наблюдатели не встревожатся, а наступающие панцерманны вляпаются в засаду, в огневой мешок, где их толстолобые танки будут получать болванки в корму и борта, помирая сразу и навсегда.

Куда встал Афанасьев - Бондарь так и не понял, не до того было, надо было успеть развернуться, прикопать хотя бы сошники, приготовиться к бою и замаскироваться ветками и плетнями, которые были в кузовах, глядя стволом на покатый спуск в заросшую мелким кустарником лощину. Гремело по всей деревне, огненный вал катался по человеческому жилью, но резкие, хлопающие удары ЗиСок привычным ухом старлей засек.

Из кустарничка, нещадно мочаля его сверкающими траками гусениц стали гуськом вылезать странные серые громадины. Для подъема они доворачивались, вставая к батарее, в которой теперь было всего три пушки, боком. Дистанция пистолетная. Сунулся ближе к наводчику.

- Наверное - тигры! А не похожи на картинку... Здоровущие! - успел подумать, перед тем, как телефонист вякнул: "По головному танку, дистанция 300 метров! Огонь!"

То же и скомандовал, добавив: "В моторное ему, Вася!"

ЗиСка подпрыгнула, дернула назад бревном стальным ствола, метнув бронебойный точно в корму переднего танка. Рядом загрохотали остальные пушки батареи. Головная машина от удара в задницу вздрогнула, умирающе прокатилась еще несколько метров и встала, как вкопанная, но черт ее дери - не загорелась, хотя Вася влепил туда же еще снаряд - и точно - попал, трассер не метнулся в сторону, как бывало при рикошетах.

Отчетливо было видно сразу много всего - пораженная машина повела стволом длиннющей пушки, в сторону старшего лейтенанта, следующая за ней газанула, метнув шлейф черного дыма и полезла из лощинки куда бодрее, то же сделали другие, шедшие колонной, теперь же они пытались выбраться из узости и развернуться в атакующую линию, подставив твердые лбы, а не мягонькие борта.

- Вася, под башню! - рявкнул Бондарь и наводчик отозвался не уставно:

- А щаз!

Успел бинокль к глазам бросить - увидел трассер, впившийся в мякотку - чуть выше гусеницы, но ниже внешнего борта.

- Нна! - гаркнул в полном восторге.

Неподвижный танк - вкусная добыча. Еще снаряд в борт! Бить, пока не сдохнет навсегда - все время повторяли опытные инструктора. Чтоб никакой ремонт потом не восстановил!

Хлестануло совсем рядом звенящим ударом, сбило на землю взрывной волной, бинокль разбил бровь и улетел куда-то, хоть и был на ремешке на шею повешен.

- Огонь! Не останавливаться! - потряс головой, понял - третий танк сумел обойти первые два, стоящие уже неподвижно и вбил снаряд совсем рядом с позицией. Сейчас добавит - и все!

Танк вместо выстрела бодро плесканул во все стороны жидким огнем и вспыхнул весь, как стог сена. Закоптил в небо и второй. Немцы все еще лезли из лощины, но перекрестный огонь шансов им не дал никаких. Успели несколько раз еще врезать осколочными снарядами - и тут Бондарю опять не повезло, глянул на встревоженный вскрик Васи и только рот раскрыл - маслянисто посверкивающий ствол второй его пушки беззаботно уехал назад, как раз между станин. И там и остался, не желая возвращаться на положенное ему место. И двое из расчета завозились, закорчились. Зацепило.

- Твою ж мать! - с чувством высказал свои ощущения Вася.

И пальба кончилась, немцы откатились зализывать раны.

Комбат выразился куда энергичнее, узнав, что в его батарее теперь только две пушки в работе. Совершенно невиновному в этом старлею досталось все равно на орехи, от злости за такую выволочку, напросился выбраться к битым машинам, тем более, что силуэты и впрямь на картинках не совпадали.

Взял с собой пятерых из расчета, обстрелянных уже - и сползали, вместе с ребятами из пятой батареи.

Сознание кололо какой-то несуразицей, но - приятной. Когда уже добрались до разбитых машин - сообразил. Пехоты немецкой с танками не было. Голыми коробки приперлись. Вот это - праздник. Все же с десантом когда фрицы едут - к шести наблюдающим из танка глазам добавляется еще два десятка. И стрельба их, инфантеристов сраных, сильно мешает. И не откатываются сразу танки как сейчас, цепляются за местность. Бондарь сам службу танкистом начинал, чуял потому врага.

Пленных пригнать не вышло - нашли одного, забившегося под танк и стонавшего в беспамятстве, остальные были мертвы и сильно изодраны, рвет снаряд мяконькое человеческое тельце немилосердно.

Из шести стоявших на выходе и в узости лощины серыхгромад горело две. В них щелкали патроны и снаряды, словно внутри барабанили пьяные джазисты. Не в такт и не в лад, но старательно.

Остальные аккуратно проверили - комбат зря напомнил, что все бумажки собрать надо, Бондарь и сам не вчера из-под лавки вылез. И у рваных мертвяков документы прибрали, ну и конечно, не только - пистолетики там, всякие мелочи. Когда обратно пришли - у хозяйственного Гайнуллина сверток заметил странный, доперло - на сиденьях танковых только что такой дермантин видел, а боец сапоги хорошо шьет, как раз на голенища припас. Так что не только, значит, свинтили что смогли, но и сиденья порезали.

Перемазались, конечно, не без этого, но зато было что доложить - бумаги сразу в штаб бригады с нарочным отправили, да пришлось срочно рапорт писать - таких танков на фронте не видали, это совсем новое что-то. Ходовая похожа, так же катки одни в другие входят по-шахматному, но и корпус другой, лоб покатый, башня совсем не такая и пушка в 75 мм - пару снарядов тоже с бумагами в штаб отправили вместе с замерами (Бондарь помнил, что указательный палец у него - 8 сантиметров, а ладонь - 20. В дыру, которую его пушка просадила в корме сунул палец, сумел его за броней загнуть, сделал вывод, что сантиметра четыре тут стали. Из дыры вяло вытекала какая-то пенистая жижа - лизнул - защипало язык. Ничего в голову не пришло - что такое может в моторном отсеке пениться, не пиво же там. А и по вкусу - никак не пиво.

Отправить притащенного с собой немца в санбат не вышло, помер по дороге, зря волокли мерзавца. Еще и комбат поглядел с укоризной и неприятным тоном добавил:

- Вот все у тебя, Бондарь, сегодня, не в тую степь! Соберись!

Вот, здрасьте вам! С физкульт-приветом! Можно подумать, что сам себе все неприятности сделал, а немцы и рядом не ходили! Ну да у начальства всегда так! Особенно когда день провоевали, а от батареи половина осталась. Задачи - то нарежут, словно все орудия целы!

Когда пушку брали на передок - только и порадовал наводчик - показал не замеченную сгоряча аккуратную круглую дырку в щите. Переглянулись. Оба отлично поняли, что был у немца в стволе бронебойный - им и вжарил. Потому остались живы и ранено двое легко. Тола в том бронебойном чуть. Был бы осколочный - легли бы всем расчетом, как битой в городки фриц бы сыграл. Немножко приободрился старлей - все ж таки не сплошная невезуха. И потом порадовали - Гайнуллин вручил от взвода резиновый такой немецкий кисет битком набитый трубочным медовым табаком - с самоскручивавшейся горловиной, табак там лучше лежал, чем в полотняных, не сох и не отмокал. И, как всегда, процесс набивания и раскуривания трубочки успокоил.

Ну, не повезло. Бывает. Зато завтра повезет! Бондарь был оптимистом и не любил унывать. На войне все переменчиво! Зато немцам наломали дров сегодня - не утащишь! Те шесть танков, что умерли, выехав из лощинки, как они думали - в тыл пушкарям - поломали, как умели, хрен восстановишь. Афанасьев, оказывается сначала три танка поджег, а потом, позицию сменив, из засады по бортам в упор еще три, а остальные умники поперлись в лощинку. Ну и все. Всего, получается, угробили при первой встрече дюжину панцеров. Три своих пушки потеряв.

Но тут Бондарь охолонул свою радость. Это истребители так сыграли, а те артиллеристы, что были по опорным пунктам и в пехоте - те все орудия потеряли и потери у них лютые. Тоже танков пожгли, но и самим досталось. Село не удержали, отошли. Видал отступавшую измочаленную пехоту - ни ПТР ни пулеметов не увидел. Прогрызли немцы рубеж и продолжают наступать. Так что игра в самом разгаре. А он - без пушек.

Ночью окопались вдоль дороги. Опять замаскировались, подготовились, бондаревские расчеты товарищам помогли, ремонтники обещали пушечку залатать, но день уйдет точно, хоть и мало в бронебойном осколков, но прилетели неудачно. Вдоль дороги были развернуты минные поля, так что артиллеристов они прикрывали неплохо, не вот-то как с полотна на обочину съедешь. А на рассвете прибыл от командира полка трехосный грузовик с отчаянно зевающими саперами. Бондаря, как бездельничающего, послал комполка указать землероям где установить на шоссе дополнительно мины.

- Пробку сейчас поставим - успокоил младший сержант, вертясь и явно ища что-то.

- Чего крутишься? - не удержался любопытный Бондарь.

- Ориентир ищу - привязаться, нам же потом на обратном пути, когда гансов попрем, это все разминировать надо будет - рассудительно заявил сапер, поправляя каску.

- Вон дерево!

- Не годится. После заварушки от этого ориентира только щепки останутся. Есть - вон камень. Так, ребята, давай отсюда - интервал вдвое меньше, пошли по схеме!

Сонные до того саперы забегали шустро, как тараканы и зарывали мины так споро и ловко, что старший лейтенант только головой закрутил. По расчетам немцы должны были воткнуться головой колонны в это свежевыставленное заграждение и встать на дороге в минном мешке. Словно на выставке - в 800 метрах уже ждали пушки.

- Все, принимайте работу! - заявил вскоре сапер.

Бондарь работу принял, глядя как двое подчиненных этого сержанта катают по дороге колеса, придавая ей прежний вид наезженной трассы.

- Хитро! - кивнул с одобрением.

- Так точно! Удачи вам! - кивнул сапер.

- А вы?

- Мы дальше поедем. Если тут фрицы прорвутся - там встречать будем. Или с другого направления. Ломятся они, как похмельный за пивом.

Ждать гостей оказалось недолго. И удивленный комвзвода только присвистнул. Третий год войны, а немчура совсем ошалела - по дороге споро катили уже виденные вчера танки. Много, десятка три. Боком, как на параде. Но не это странно - ни авангарда, ни грузовиков, ни осточертевших бронетранспортеров. Сдурели они, что ли? Всегда как порядочные авиаразведку проводили, обязательно хоть что-то с крыльями перед танками прошмыгивало, разнюхивая и разглядывая делегацию по встрече.

А тут - сами с усами?

На дороге жидко хлопнуло раз, потом еще и еще. Колонна, только что стремительная и стройная, словно на параде, теперь сбилась в безобразную кучу. Бондарь засопел зло, полез за трубочкой. Руки тряслись от злости, такой случай - а приходится упускать - товарищи уже вовсю молотили по отлично видным целям, немцы нарвались на мины, что с боков дороги, огрызались как-то растерянно и бестолково. Опять взрывы от их снарядов какие-то нелепые. Словно от сорокопятки, только земли летит больше. Бронебойными лупят, недоумки.

Над головой прошелестело. Тяжелые чемоданы накрыли уже пристрелянную дорогу, добавили перца. Эх, невезуха - явно фрицы заблудились или еще что - но ни тебе их чертовых лаптежников, ни артиллерии в ответ, ни наглой пехоты, от которой отмахиваться замучаешься, комполка всю ночь пытался пехотное прикрытие раздобыть - но не вышло - и весь ИПТАП как те немцы - без защиты. Встретились одинаковые!

Голая артиллерия против голых танков. Битва в бане!

Уже четыре дымных столба на дороге. И к ним в придачу какой-то шибко умный панцерманн сбросил свои дымовые шашки. Старший лейтенант аж заерзал - ну надо же такие придурни попались, а он - как охотник без ружья в стае уток. Ганс же себе и своим обзор дымом угадил, их силуэты и за дымом отсюда видны отлично. Вздохнул глубоко. Опять сосал трубочку. Сидел, смотрел дальше. Немцам бы откатиться сразу - а они почему-то теряли драгоценное время, возясь как слепые щенки в корзине, пытаясь прятаться друг за друга. ИПТАП старательно молотил из всех стволов, над головами с равными промежутками времени пролетали чемоданы дальнобойщиков. Туда же - в кучу.

Наконец, оставшиеся машины - чуть половины больше, стали отползать обратно, по-прежнему огрызаясь бронебойными. Эх, надо идти к начальству, может хоть одну пушку дадут!

Но Бондарю не дали ничего, кроме нотаций за неуместную настырность.

В бригаде три полка, в каждом по 20 орудий. В одном - сорокопятки, к которым старший лейтенант относился крайне прохладно, ему нравились 76 миллиметровки завода имени Сталина. А таких не было в запасе. Сиди на попе ровно, жди своего часа!

На следующий день немцы поумнели, стали прежними. Накаркал вчера - вот радуйся, и авиация долбит и артиллерию подтянули и пехотинцы не кончились у фрицев. А странные новые танки уже на глаза не попадались - обычная броня с редким вкраплением чертовых "Тигров".

На четвертый день от 20 ЗиСок в полку осталась ровно дюжина, пошарпанных в разной степени, побитых, но боеспособных.

И Бондарь напросился на свою голову.

Зато задачу ставил сам комполка. Хреновая задача, если честно. Правда, две пушки старлей снова получил во взвод. Одну свою - с наскоро залатанным накатником. Ремонтник честно признался, что на десяток выстрелов - хватит. Наверное. А потом ствол обратно укатится меж станин и там останется до заводского ремонта. Второе орудие было из третьей батареи - с разбитым прицелом и напрочь выбитой вертикальной наводкой.

Задачка оказалась под матчасть. Остановить фрицев 12 орудиями нечего было рассчитывать. Теперь гансы били кулаком из сотни танков. А в лоб Тигра 76,2 мм бронебойный не берет совсем. Уже убедились. Потому фрицев надо развернуть. К лесу передом, а к ИПТАПу - задом. И по жопе от души с оттягом дубинооглобей! Это если не по-артиллерийски говорить. А так это кличется "огневым мешком" и уже применялось в деле. Если немцы клюнут - им кранты. Не клюнут - ИПТАПу хана. Раздавят к чертовой матери.

Все дело в том, как взвод Бондаря сыграет свою роль.

- Прима балерина - хмыкнул капитан Афанасьев.

Комполка кивнул. Обычно он такие шуточки резвых подчиненных не одобрял и любил солидность. Но тут особое дело. Если и не балет, то театр. Или цирк. Взвод Бондаря должен отыграть за весь полк, показав, что справа от дороги две, а может и больше батарей. Если получится и немцы купятся на эту приманку, развернутся в ту сторону - им конец. Наводчики в его полку - мастера и перекалечат танки раньше, чем те успеют, поняв свою ошибку, вывернуть обратно на 180 градусов, подставив толстые лбы.

Им на это надо секунд двадцать самое малое, пока командиры спохватятся, пока команда дойдет до водителей, пока танк будет разворачиваться. На деле - куда больше. Потому как будет неразбериха. А истребители танков каждым стволом за две с половиной секунды шлют снаряд.

Не купятся немцы - придется работать в упор, кинжальным огнем, стараясь нанести максимальный урон за те секунды, которые есть у противотанковой пушки, обнаружившей себя уже первым выстрелом. Она успеет послать два снаряда, после этого танк уже ответит во всю мощь.

И ему есть чем ответить.

Потому важно, чтобы Бондарь выступил как надо, на бис и браво.

И морочить немцам огнем ему надо не меньше получаса. И эти полчаса его взвод должен жить и активно показывать, что там не два десятка людей с калечными пушками, а полноценная линия обороны, солидный опорный пункт, мимо которого не проедешь с песнями.

Задержал на минуту Афанасьев.

- Как собираешься огонь вести?

- Первые выстрела три - четыре в режиме пристрелки, осколочными. Потом расчеты в окоп, по одному потом ползком для продолжения стрельбы. И взрыв пакетами - для обозначения остальных пушек - не чинясь, сказал Бондарь. Парень он был самолюбивый, но капитан был крут и мог подсказать что полезное, опыта у него было побольше именно в таких засадах. В прошлый раз со ста метров бил в борта, ледяной характер. Выждал до последнего, потом плетни разом повалились и у немцев шансов выжить не было вовсе. Но вот так выждать, чтоб вплотную подъехали и борта подставили - это надо уметь!

- По одному не посылай. По двое лучше. В одиночку - боятся люди. А так - друг перед другом. И не так страшно и лучше сработают.

- Но у нас же бойцы отборные! - удивился старлей.

- Да. Вот и побереги им нервы. И дымовых снарядов возьми. Когда совсем жарко станет - влепи между собой и немцами на километре - уверенно заявил капитан.

- Есть - усмехнулся Бондарь.

- Ну, ни пуха ни пера! - ответил улыбкой Афанасьев.

- К черту, к черту!

Сдал под расписку подкалиберные снаряды, которые выдавались под строгую отчетность на каждую пушку, словно в проклятом 1942 году. Так то бронебойных хватало, а эти новые - по пять штучек и не дай бог потеряешь зря, разжалованием пахнет. Получил дымовые, еще шрапнели дали - все отдача меньше от выстрела. И отправился оборудовать рубеж, жалея, что нет здесь саперов с их минами, но видно в других местах еще солонее приходилось.

Позиция оказалась полуоборудованной, стояли на ней макеты пушек из бревен и накопано было много, но мелко - только авиаторов немецких обмануть. Видно получилось не очень - воронок всего с десяток, просекли летучие гансы, что деревянные пушки.

Копали, как осатанелые, понимая прекрасно, что в мелком окопчике не выжить. Вместе с взводом рыли и "имитаторы" - те, кто из их команды уцелел после вчерашнего боя, где пришлось ребятам сцепиться с прорвавшимися на позиции панцергренадерами. Обычно немцы рукопашку избегали, а вчера остервенели совсем, резня была невиданная.

Дошла уже битва до высшего градуса, виделась немцам близкая победа и они ломились, не считая потерь. И наши отвечали тем же.

На позиции росла пара деревьев - снесли их, чтоб не было танкам ориентиров. Все сделать не успели, пошла пыль по дороге. Провозились с увечной пушкой, где по вертикали не навести было, пришлось доски под колеса класть, чтоб получилось приблизительно по шоссе.

Едут! Еще раз коротко Бондарь напомнил кто что делать должен. Подготовились.

Колонна здоровенная, прут без разведки, уже обожглись, не раз теряя зря авангард, теперь ставка на сырую силу, массу, броню и стволы.

Мощь прет!

И бойцы, уж на что лучшие из лучших, проверенные - перепроверенные, а видно - что совсем не по себе им, кто веселый лихорадочно, кто замолк каменно, а кто и откровенно боится.

И когда колонна вышла по шоссе куда и ждали, комвзвода не своим голосом "Огонь!" рявкнул. Не получилось скрыть свое волнение, подвел организм чертов. Вася мелком обернулся с улыбочкой примерзшей.

Оба орудия грохнули, обозначив себя.

Снаряд в свою битую пушку не полез - накатник до конца ствол не довел, брызнуло кипящей жижей из-под бандажа.

- Вручную, ствол вперед!

Навалились, замок чавкнул, снаряд приняв, бойцы глядят на командира, а он резину тянет! И понимают все, что считает секунды, которые были бы нужны для корректировки прицела и передачи данных остальным на батареях. Сил ждать нет, а надо - немцы отлично свое дело знают, начнешь частить - не поверят, а так все жизненно вроде.

Еще раз рявкнули снарядами.

- В укрытие живо! Живо!

И сам в окоп мало не прыжком.

Панцерманны не подкачали - накрытия пошли тут же. Как договаривались - сразу после первых же взрывов на позиции восемь человек, сидевших в окопе с равными интервалами, швырнули взрывпакеты за бруствер. В реве взрывов и не слышно, одна надежда, что видно танкистам будет.

Воздуха мигом не стало - дымная взвесь пыли, дышать нечем. Ловко немцы накрыли, грамотно. Два километра - отличная дистанция для обстрела пушек, особенно, когда знаешь, что они-то тебя через броню не достанут, далеко. Послал двоих сделать выстрел - кричать без толку, и так знают, что делать.

Бегом по шатающемуся окопу - к второй пушке. Молчит что-то. При нем в окоп за ноги втянули стонущего заряжающего. Высунулся между двумя близкими разрывами - подметки подкованные увидел между станин. Гайнуллин, по сапожкам судя. Ствол не дошел до нужного места, битый накатник не доводит.

Выскочили втроем. Ствол накатили сами, снаряд в ствол, рывок за шнур, выплюнуло дымящуюся гильзу на развороченную спину мертвого сапожника. Краем сознания удивился - похожа спина на американский флаг, красно-белые полосы ребер с мясом, сорвало все татарину до костей. Накатили, еще грохнули. Боец слева чуток приподнялся. Свалился, не охнув, и вокруг земля дыбом в воздух. Кубарем в окоп, где хоть стенки и бьют, словно доской, но - безопаснее, а тут наверху у пушки вместо воздуха земля с осколками взвесью.

- Только ползком! Не стоять! На коленках, пригнувшись, полуприседом! - орет бойцам, сам себя не слыша.

Следующие двое по очереди. Бахнуло. Свалились обратно, один плечо ладонью зажал, а под ладошкой - словно помидор раздавили. Хлопки взрывпакетов хоть и плохо слышны, а вроде как шесть, не восемь. Побежал смотреть - почему, а в трех метрах не видать ни черта, словно ночь на позиции. Наткнулся на сидящего на корточках в нише бросальщика. От головы имитатора только нижняя челюсть осталась, остальное сбрило вместе с правой рукой.

Руки, зараза, трясутся, зажигалка не вспыхивает, наконец огонек на фитиле затрепетал боязливо, словно тоже взрывы его пугают. Запалил шнурок взрывпакета, кинул за бруствер, стараясь не повторять ошибки покойного. Еще один пакет туда же и дальше по земляному коридору. Близкие взрывы пихают с разных сторон упругими волнами пыльного воздуха, словно кто-то жесткими подушками со всей злобы лупит.

Санитар запачканным в земле бинтом старается рыпающемуся бойцу голову обмотать, а тот рвется из рук, пытается обожженое лицо лохмотьями, которые вместо пальцев остались, ощупать.

- Помги летнат! - рот у санитара распахнут, а звук, словно через подушку, такой рев вокруг. Перепрыгнул через сидящих, добежал до ниши с взрывпакетами. Тут же кинул отсюда пару. Навстречу - старший над имитаторами, седой мужик со свинцовым взглядом. Жестом указал, чтоб работал, побежал обратно к орудию, уже не очень удивившись, перепрыгивал через завалы из земли и вроде окоп стал мельче, в многих местах от бруствера не осталось ничего, только на голову земля сыплется сверху, словно там сумасшедшие землекопы работают, живьем закопать старлея хотят.

Добежал до своей пушки. Выглянул. Ствол вырвало с люльки окончательно. И от щита огрызки остались. Колеса врозь. Хана орудию. Жестом показал оставшимся трем бойцам - все, дескать, нечего тут делать, к первой пушке побежал, а ноги уже не идут, подгибаются. По башке что-то течет, потрогал пальцами - кровища.

Первая пушка бахнула и тенью мелькнула в небе, кувыркнувшись, словно не из стали сделана, а бумажная.

И тут словно по взмаху волшебной палочки - стихло. Тошнило и голова кружилась.

Окоп перестал шататься, словно шлюпка в волнах.

В относительной тишине звучно грохнуло четыре взрывпакета.

С трудом проморгавшись и кашляя, словно старый курильщик, осторожно высунулся над дымящимся изорванным бруствером. Не видно ничего, дымище и пыль стеной. Потянул бинокль, удивившись, как быстро на металл сел слой пыли. Пригляделся.

Там, впереди, в двух километрах горели десятки бензиновых костров, черный жирный дым расползался неряшливым облаком по земле.

Сполз обессиленно на дно окопа.

Получилось! - слабо мелькнуло где-то на задворках ушибленной многократно за эти минуты головы.

С усилием поднялся на дрожащие ноги. Сплюнул красным. Пошел смотреть, кто живой. Собирал бойцов по нишам и окопу, увозюканных в земле, чумазых, пыль на потные лица села, словно темно - серые маски приклеены. Одни глаза и зубы. Обе пушки в хлам, взрывпакетов пяток остался. Команда имитаторов ополовинилась, как и взвод пушкарей. Страшно подумать, если б тут стояли бы пушки, а не спектакль был. Собрали оставшиеся снаряды. Глянул на часы - стоят, заразы. У наводчика Васи покрепче оказались - все, есть полчаса. Поспешили к грузовикам, что в овражке стояли. Только там вздохнуть без кхеканья можно было. На одном грузовике санитара вместе с ранеными отправили, а потом и сами поехали , к своим, кругаля давая вокруг погребальных костров в поле.

Отбили Бондарю оба плеча офицеры, хлопая в восторге и чуть ребра не поломали, обнимая. Заглотили немцы наживку, как жадная щука блесенку. Развернулись, как было нужно, и за пальбой своей не заметили сразу, что по ним полетело сзади.

ИПТАПовцы спешили как оглашенные, понимая, что сейчас секунды все решают и дали такую скорострельность, что сами удивились.

На поле осталось 29 танков, в их числе все Тигры, что были в шедших вдоль шоссе колоннах. По ним били в первую очередь. Спохватились немцы поздно, вероятно, в одной из полыхнувших машин потеряли командира, потому как боя не приняли, и откатились поспешно настолько, что танки из зоны обстрела удрали быстрее, чем грузовики, и артиллеристы успели еще и в хвост колонны насовать от души, накрыв мотопехоту осколочными.

Немецкие самоходчики тоже потеряли 7 машин и удрали вслед за танками. Пехота без брони в драку не стала ввязываться, поспешав убраться из-под артобстрела с максимальной скоростью. Намолотить столько дюжиной пушек, да притом понеся малые в сравнении потери - это было серьезной победой! Насладиться, правда, не получилось, пришлось быстро менять позицию, устраивая засаду дальше.

Немцы, потеряв за 8 минут треть своего броненосного кулака, до вечера больше попыток атаковать не предпринимали, наверное, раны зализывали. Поперли снова только следующим утром.

А Бондарь, к которому прилепилось после этой засады прозвище "Артист" сам не мог понять своих ощущений. Честно говоря, он бы предпочел не бутафорить, а стрелять на поражение и хоть получил орден повесомее, чем стрелявшие, да и ребят из взвода наградами не обделили, но как-то остался в состоянии странной неудовлетворенности. Нет, он прекрасно понимал, что без него и его ребят все бы кончилось куда гаже, но вот что-то царапалось в душе. Может быть еще и потому, что именно его взвод понес самые тяжелые потери сразу и всерьез.

И еще было очень неприятно от вбитого в память чувства страха, когда его шатало в качающемся от огневого шторма окопе и он отлично понимал, что драться ему нечем, и даже одного немецкого легкого танка хватит, чтоб похоронить его со взводом в этой полуосыпавшейся траншее.

И совсем глупо, но грызло, что за его взводом - всего один уничтоженный танк.

А у других - куда больше.

Вроде бы ерунда, но даже девушке не расскажешь, что устроил бутафорию и спектакль с балаганом, а танки - другие жгли. И в личном деле останется странноватое "отвлекающие действия, приведшие к успеху операции", а не нормальное и понятное всем и каждому: "уничтожил десять танков противника и еще десять - подбил".

Нет, умом все понимал, но военная кадровая косточка в душе ныла как больной зуб. Хотя никому бы в этом не признался.

Иллюстративный материал: https://author.today/post/161094

Глава 3 Командир танковой роты старший лейтенант Бочковский, за глаза прозванный своими бойцами "Кривая нога".

Тишину раннего ясного утра нарушал только жаворонок. Мирно и спокойно было все вокруг, словно бы и нет войны. И это категорически не нравилось, особенно потому, что означало неприятный факт - впереди наших уже немцы раздавили. Бой вдали еще был слышен ночью, когда он привел на эту высоту свою роту - десять новехоньких Т-34, усиленных стрелковой ротой и артиллерийской батареей.

Приказ комбата был ясен - прибыть до двух ночи, оседлать эту продолговатую высоту и воспретить движение неприятеля по шоссе. То, что противник попрет здесь, было понятно - шоссе стратегически важно. Значит, надо "не пущать!"

Оборону развернули на обратном скате высоты, окапывались, налаживали связь и прикинули взаимодействие, посоветовались и решили, где встать батарее и как поддерживать огнем друг друга. Радовало, что под пологим склоном высоты течет речка -переплюйка. Танки ее пройдут вброд без особых проблем, но берега низкие, топкие, скорость придется сбросить, а танк без скорости - хорошая мишень.

Светало. Туманная дымка висела легкой занавесью над землей. И жаворонок заливался самозабвенно. Свежо еще и прохладно, но день будет жарким, как и должно быть в июле.

Бочковский залез на башню своей машины.

- Давай, Петя, помалу вперед! - сказал мехводу. Танк мягко, словно пассажирский поезд, двинулся к гребню, так, чтоб командир мог осмотреться незамеченно с той стороны, высунувшись из-за гребня только до плеч, но чтоб вся долина была видна. Вид открылся идиллический - низина с горушки просматривалась далеко, закрыта легкой кисеей тумана, там где дымка поредела - видны копны сена. Летнее солнце быстро поднималось, разгоняя ночной туман.

Тихо все. Мирно. И жаворонок в небе.

Оглядел свои позиции, остался доволен. Пехота и артиллеристы зарылись в землю и ухитрились при этом замаскироваться по мере сил, танки стоят, где положено, ждут. Замполит подошел, доложил, что побеседовал со всеми экипажами, моральный дух высок, рвутся в бой.

Это хорошо, конечно, только вот во всей роте только два экипажа обстрелянных, остальные такие же новенькие, как и танки. Приложил снова бинокль к глазам и непроизвольно оторопел от неожиданности.

Туман почти исчез, открыв глазам все поле. С множеством стогов сена. Граненых, стальных стогов. Вся долина, сколько глаз хватал, была покрыта немецкой техникой. Танки. И привычных очертаний и здоровенные, знакомые по картинкам "Тигры" и какие-то незнакомые силуэты. До ближайших - с полкилометра.

Вот тут проняло. Всерьез. Столько бронированных врагов сразу видеть не доводилось. Спрыгнул с башни, доложил комбату, что видит перед собой порядка 80 - 100 танков противника. И поразился совершенно спокойному голосу, сказавшему:

- Ну что ж, будем встречать!

Жутковатый морок прошел. Рота не одна. Встретим! Хорошо встретим!

Залез снова на башню. Бинокль к глазам.

- Вот же наглые хамы! Умываются!

Оптика отлично показала - не спеша расхаживают белые рубашки, котелки в руках, фляги. Завтракают на броне, морды моют, зубы чистят. Утренний военно-полевой туалет! Спокойно занимаются своими делами, уверенно, как у себя дома.

Попросил командира пехотной роты шугануть наглецов снайперами. Тихо и незаметно подошел сержант-снайпер, молчаливый и неторопливый, но в бригаде известный, со счетом за сотню. Выслушал внимательно, глядя на немцев раскосыми глазами, кивнул и так же тихо словно сквозь землю провалился.

Через несколько минут защелкали выстрелы. Идиллия на лугу закончилась. Пяток белых рубашек остались в мятой зеленой траве, остальные попрятались за броней. Очень неплохо, неполный экипаж в бою сильно сказывается, жаль маловато свалили, но и то - хлеб!

Из гущи бронетехники выскочили три танка. Легкие, разведка.

Комроты быстро прикинул: раскрывать свои силы рано, самому бить эти простые цели - смысла нет, все и так знают, что воевал, надо дать новичкам себя показать, почувствовать в самом начале боя вкус победы, это окрыляет.

- Комсорг, дойдут до речки - уничтожить танки противника с дистанции в триста метров.

- Не пора? - нетерпение в голосе, волнуется лейтенант.

- Нет, Юра. Ждем. Ждем... Вперед!

Тридцатьчетверка словно прыгнула, Не вылезая на гребень только башню выставила, ствол вниз. Выстрел! Снаряд пыхнул бурым дымком на полдороге до танков.

Бочковский поморщился, характерная оплошность, сам так же лопухнулся, когда новичком зеленым выкатился во фланг немецкой батареи, ума хватило на маневр, а попасть в пушки не смог, выстрелил трижды - ни разу не попал, хоть дистанция смешная была, водитель в голос орал, чтоб прицел проверил, а то уже пушки разворачивают артиллеристы! И пришлось давить гусеницами и орудия и расчеты, а потом, когда увидел в траках мясо с хрящами, ошметья шинелей, пальцы с ногтями и чей-то глаз - несколько дней в танке просидел практически безвылазно и экипаж командиру еду в танк приносил. А он и есть толком не мог. И всего-то прицел неверно выставлен был до боя, а исправить потом забыл от волнения, когда сразу несколько целей и совсем близко копошатся. Тут та же беда.

Сдерживая эмоции, максимально спокойно и доброжелательно:

- Проверь прицел!

Пока говорил - второй выстрел, на такой дистанции точнехонький - видно и сам комсорг сообразил настройки глянуть. Встал танк, дымит.

Тем же тоном, сдерживаясь изо всех сил:

- Молодец, Юра!

Третий выстрел, второй танк встал мертво. Уцелевший немец стал разворачиваться и тут же встал мертво, задымил.

Тридцатьчетверка тут же мигом назад, там где только что стояла - заширкали ответные снаряды. А поздно, опоздали, опаздуны!

Незнакомый голос в наушниках:

- Кто вел огонь?

- Комсорг роты лейтенант Соколов!

- Поздравьте его с орденом Отечественной войны второй степени! Продолжайте так же!

Понял по кодировке позывного - командир корпуса генерал Кривошеин бой видел. - Вас понял! - обрадовался Бочковский. Все тут же передал своим бойцам. Очень надо зеленых подбодрить перед такой дракой, за троих тогда каждый драться будет! Удачно - и победа сразу и награда, редко такое бывает.

А дальше за его роту принялись всерьез. Прилетела чертова "рама", не торопясь покружилась, посчитала всех, разведала, разнюхала беспрепятственно. И так же не спеша удалилась, оставив танкистов скрежетать зубами от бессильной злобы - ни зениток своих, ни истребителей, гуляют немцы на шпацире по чистому небу. Вылез из башни - услыхал гул. Думал - танки поперли, но те наоборот оттянулись от речки подальше, а это в небе черточки. И ближе, ближе, все небо в крестах, как показалось, а всего дюжина бомберов двухмоторных. И пошли сыпать.

Горькое чувство обиды на бессилие свое, танк подпрыгивает, словно и не из стали сделан, земля под гусеницами колыхается тяжело, ворочается, как живая, взрывов отдельных и не слыхать, рев сплошной. И кольнуло - обязаны сейчас и танки ломануть, пока тут молотилка такая. Переорал грохот за броней, мехвод тронул танк вперед, к гребню. На башню вылезать нельзя, в триплексах бурая муть, но наконец разглядел - внизу накатывалось пухлое облако пыли, показалось, что внизу они сине - серое, потом разглядел с трудом, что это танки прут в плотном строю. Десятка полтора, не меньше.

Разведка боем. Остальные огнем поддержат, пушки у немцев сейчас хороши, дальнобойны, довелось видеть, что такое - 88 миллиметров в деле. За три километра, даже не пробивая броню такие снарядики так бьют, что с внутренних слоев брони отлетают куски и мелкие осколки, калечат экипажи за милую душу.

Чувствуя ту самую смесь чувств перед боем - и холодок по хребту и злой азарт и странную замедленность времени сыпанул командами, напоминая командирам взводов, чтоб не стояли зря - два-три выстрела - и менять позицию! И не высовываться зря, немцы будут под огнем гребень высоты держать. Сейчас атаку отражать тем двум взводам, что с этой стороны шоссе. Огонь вести только когда до подбитых машин эти панцеры доедут. Третий взвод - в резерве.

Впору порадоваться бомбежке прошедшей - танки все целы, зато дымища и пыли поднято густо и тридцатьчетверки не будут силуэтами на фоне голубейшего неба торчать, маскирует высоту дымина. Немцев уже видно лучше. И два танка, прямо как на картинках. Тигры. Здоровые, заразы! Все, пора! Первый взвод работает по Тиграм, второй - свиту берут.

Рявкнул команду, выскочили на гребень всемером, говорили инструктора - такое внезапное появление немножко сбивает наводчиков с панталыку, теряется человек от нескольких мишеней сразу, дает это несколько секунд форы. В бою - секунды эти дорогого стоят.

Сам к прицелу прилип, много обязанностей у простого командира танка - сам стреляет, сам наблюдает, сам командует всему экипажу, а ротному командиру задач еще больше. Вертись, как хочешь и все поспевай, если гореть неохота. Но сейчас - стрелять!

Привычно отклонился от дернувшегося казенника. Успел увидеть малиновую нитку трассера, свечкой порхнувшую в небо. И тут же еще чей-то трассер и тоже в рикошет. Второй снаряд, лязгнул затвор, отклонился, выстрел и уже откатываясь назад увидел, что этот снаряд вертанул странную рикошетную малиновую спираль.

- Не пробивает! Не пробивает Тигра!! - комвзвода по рации кричит.

- Вижу! Работаем по средним! - голос главное, чтобы спокойный. Получилось. А во рту пересохло - неуязвимы в лоб тяжелые танки. Сейчас доползут до гребня, единственный выход вокруг вертеться, может в борта выйдет продырявить... Когда в лоб Тигру бил, заметил его немец сразу, орудие стал доворачивать, только медленно башня у этой громады крутится, успел оба раза влепить, а немец еще не довел до цели.

Из-за гребня внезапно огненно-дымный гриб, клубок огня в небо на дымной ножке, такое видал, когда в бензобак танку прилетает! В другом месте выкатился, понял - сидевшие, как мыши под веником, артиллеристы дождались момента, когда панцыры бортами оказались, как на блюдечке. И врезали, как из засады. Один Тигр полыхал стогом сена, остальные тяжеловесно разворачивались к новому врагу лбами.

И бортами к тридцатьчетверкам на гребне!

- Внимание! Немцы поворачиваются! Огонь по тем, кто подставил борт! Повторяю - огонь по бортам!

Малиновый трассер погас в темно-сером силуэте. Второй туда же и мехвод рвет машину задним ходом, уводя из-под удара.

- Сто метров правее, Петя!

Тяжеленная стальная махина послушно катит, куда сказал.

Сердце колотится с пулеметной скоростью, руки не слушаются, когда глазами видишь - вот этот уже наводит бревно ствола на тебя, а целиться надо совсем не в него, в другого, который тебе ничем не угрожает, потому как пошел давить артиллеристов и борт его открыт для огня. А глаза съезжают с серого борта на черную дырку ствола, ищущего тебя! Секунды на все про все и у тебя, и у того немца, что сейчас так же психует от того, что медленно башня и орудие поворачивается, не ждал отсюда, но вот сейчас... Еще чуть-чуть!

А хрена - ему в борт от пушкарей прилетело, посыпался экипаж из люков горохом и дым из всех щелей попер. От сердца отлегло, и трассер уходит в борт подставленный. Но как это тяжело - работать вперекрест, доверяясь полностью соседу и спасая его так же! Когда на тебя - именно на тебя - медленно, но уверенно наползает черный зрак вражеского орудия и ты, еще пока живой и теплый и целый, а через десять секунд от тебя горящие ошметья останутся, трудно удержать себя разумом и работать не по тому, кто тебя сейчас будет калечить и убивать, а выцеливать совершенно конкретного тебе сейчас неопасного...

Немцы сплюнули дымовые шашки, откатились. Десяток остался стоять на склоне, добавив ломаного железа к тем трем, что уже догорали. И пушкари и танкисты еще постреляли немного, добивая тех, кто гореть не хотел, Бочковский прокатился вдоль позиции, не веря глазам - все ребята целы! Артиллеристы, правда, так дешево не отделались - одно орудие разбито, раненых тащат.

Опять налет, сыплют бомбами. Танк качается, словно картонный, удары по броне, вроде все перемешали на высотке с землей. Но рация сообщает - целы. И опять немцы под прикрытием авиации полезли. Но выводы, сволочи, сделали, маневрируют среди битых и горящих, сами теперь прячутся в дыму, провоцируют, вроде как атакуя, но такие смельчаки, вырвавшиеся из стоячей кучи сами полыхают.

Но уже не то пошло, уже размен начался. В лоб вдоль шоссе не вышло, так теперь обтекают высоту, подковой, вверх не лезут, стараются подловить тех наших, что на гребень выскакивают - и, черт их дери, получается это у фрицев. Одна радость - нет у немцев возможности издалека лупить, все в пыли и дыму, вонь забила нос, на зубах скрип, глаза слезятся и болят. Рев стоит чудовищный, грохот выстрелов, моторы ревут, разрывы и удары по броне, авиаторы из люфтваффе как осатанелые стараются завалить бомбами перекуроченную высоту и как еще ухитряется человек в таких условиях воевать - уму не достижимо.

Пот струйками льется, жара в башне, дымина сизая, пороховая.

И хуже всего то, что пропадают из радиообмена свои ребята. Одна тридцатьчетверка на гребне горит - полыхает, со второй башню сорвало, еще одну увидел - мертво скатилась с гребня, встала, люки не раскрылись...

Вбил снаряд под башню нахально выскочившему совсем рядом немцу. С гребня уже по одному выстрелу удается только сделать - слишком много стволов нацелено, нащупывают быстро.

Комбат в наушниках. И сейчас уже не так спокоен, звенит голос.

- Вас обходят справа по берегу два десятка легких танков! Идут за деревню!

И опять повторяет. Да тут на высоту лезут столько же, если с прикрытием считать. Хорошо, сбили с них наглость, осторожничают теперь. А двадцать легких... Эти легкие с Т-34 почти одного размера и пушечки у них если длинные - вполне хватит. Тем более - с тыла.

Перекличка по рации. Отозвалось всего трое из роты. Остальные танки, значит, вышли из строя, одна надежда - что экипажи хоть частью живы. Странная трескотня, не сразу дошло, что это автоматы, пальба которых на пушечном реве тонким шитьем незаметным.

Пехота немецкая пошла, напоролась на прикрывающую роту - или что там осталось в окопах от нескольких бомбежек и прорвавшихся танков. Короткие рапорта... Одинокий лай последней пушки из батареи... Некого послать, немцы уже считай на высоте, уже сами из-за гребня выскакивают, хорошо, не так метко бьют, в пятидесяти метрах уже тьма, как занавес висит.

- Соколов, оставляю за себя, держите гребень - я к тем, кто в тыл лезет! Петя, давай вправо, быстрее! Ориентир - церковь!

Мехвод толковый - счастье экипажу. И жизнь тоже. Тридцатьчетверка бойко вертанулась, ревнула двигателем и застрекотала траками к речке. Берег крутой, танк прикрылся кирпичной церковкой. Аккуратно выставил самую верхушку башни над обрывом, Бочковский с биноклем высунулся - а и бинокль не нужен - ползет стальная гусеница по тому бережку, грязь месит. Отлично видно серые коробки на темной сочной зелени. Медленно ползут, вязко им там, мишеням. Видны отлично. Спереди пятерка и впрямь – легкие танки, разведвзвод, наверное. А вот за ними вполне средние - трехи, дюжина.

Опытный танкист, прицел проверил, уточнил. Снарядов уже мало осталось, пока до церковки ехали - радист с заряжающим пустые гнезда в башне заполнили последними снарядами из контейнеров с пола боевого отделения. Значит, можно дать темп стрельбы как в начале боя, благо снаряды теперь под рукой. Но на недолго хватит. А у ребят, которые не теряли время на командование, а только стреляли, значит совсем с боезапасом плохо. Серая коробка с белым крестом аккуратно, словно на полигоне, въехала в прицел. Посторонился привычно, орудие казенником дернуло, плюнуло гильзой, из которой тухлым яйцом воняет, дым вроде выветрился, пока сюда гнали - теперь опять сизо внутри башни, потому что дал темп. Готов первый и колонна встала, потом начали расползаться, а все один черт не успеют - вязко там, внизу, а они как на витрине.

Удивился тому, что пока башню поворачивал заднего в колонне жечь, пыхнули в середине пара танков, хорошо пыхнули, добротно, как положено тем, у кого бензиновый двигатель. Успел выпустить всего пять снарядов, шестой в ствол, а уже стрелять не в кого, горит колонна, штуки четыре назад уходят, за дымом не видны, крутанул прицел увидел знакомые зеленые силуэты, откатывающиеся с поля боя - первой ротой комбат помог, контратаковал с фланга, когда немцы на него, Бочковского, отвлеклись.

Заряжающий чертыхается, обжег руку, вышвыривая из башни вонючие гильзы, полные дыма, от которого и так дышать нечем.

- Колонна разгромлена. Снаряды на исходе! - доложил комбату.

- Отходите! Можете выйти из боя!

Приказал своим подчиненным, сам туда же прикатил. Отходили, огрызаясь от вылезающих совсем рядом панциров. Соколов не доглядел, завалился его танк в свежую воронку от бомбы и застрял. Оставшийся без снарядов Бессарабов кинулся вытаскивать своей машиной, взял на буксир, но больше ничего не успел. Сноп искр - снаряд башню пробил и тридцатьчетверка Соколова вспыхнула не хуже бензиновых немцев. И только мехвод выскочил, покатился колобком горящим по развороченной земле, огонь с себя сбивая.

В командирскую машину что-то с хрустом врезалось - за Бочковского немец принялся и снарядов у него хватает. Машина с тошным треском встала.

Испуганные глаза у экипажа.

- Чего уставились, быстро к машине, гусеницу натягивать - прохрипел не своим голосом. И тут же такой же удар зубодробительный, ткнулся лицом в прицел, кровища потекла двумя струйками. Успели выскочить - еще два снаряда, один за одним в моторный отсек, только искры снопом.

И врезать по немцу нечем, укрылись за убиваемой машиной - а уже из люков дым валит. Охнул, увидев, что горящий танк комвзвода Шаландина все ускоряясь и волоча за собой дымный шлейф, рванул наперерез немцу. И врезался с таким грохотом, что даже пальбу заглушил. Полыхнуло там столбом. Перестал немец лупить, заткнулся. Зато другие моторами совсем рядом рычат, но нахальство потеряли, осторожничают, медлят. Одно это и спасло.

Утром была гвардейская танковая рота с иголочки, усиленная ротой автоматчиков и батареей противотанковых пушек. Теперь отходили, отстреливаясь от наседавших немцев один танк без снарядов, двенадцать пеших танкистов да огрызки от усиления. Без пушек и пулеметов, оставшихся на раскуроченных позициях металлоломом рваным.

Немецкие пехотинцы всерьез не преследовали, пыл растеряли, уцелевшие бойцы, большей частью раненые и контуженные, отстреливаясь. смогли добраться до позиций, занятых бригадой. И оказалось - что уже вечер. Не заметили в драке беспрерывной, под снарядами и бомбами, что день прошел.

Про себя отметил Бочковский, что только два экипажа, уже обстрелянных, остались полными. Его и Бессарабова. Опыт, опыт... Правда, танк потерян, но сейчас уже не 42 год, когда не хватало машин люто и за потерю брони драли сурово, сейчас уже обученные экипажи были важнее. Танк новый сделать куда проще и быстрее, чем четырех двадцатилетних парней вырастить и обучить. Подташнивало от севшей в гортани и легких пороховой копоти и было тоскливо на душе оттого, что потерял таких замечательных ребят. В первом же их бою. Да, немцам наломали металлолома, но опытный танкист прекрасно понимал - хотя размен арифметически получился успешным, но явно по всему, кроме подвижности, тридцатьчетверки теперь уступают немецким машинам.

И по огневой мощи с длинными дурындами новых тяжелых танков и по броне. Слишком много рикошетов. У немцев их меньше, если попали - то попали.

Бить немцев можно и нужно, только вот сейчас фрицам приходится атаковать, сокращать дистанцию и вляпываться в засады и огневые мешки. Но потом-то, когда немцев попрут обратно с советской земли (в этом Бочковский ни на минуту не сомневался), то тогда уже засады и огневые мешки будут устраивать они. И со своей отличной оптикой и орудиями, прошивающими Т-34 в лоб они могут работать с пары километров, как по линяющим гусям. Совершенно безнаказанно. И от этого понимания становилось еще муторнее.

И еще - как-то немцы ухитряются вызывать авиацию быстро. Как напоролись на оборону, так и прилетают, желтокрылые. Явно у немцев и корректировщики в передовых подразделениях и связь налажена и инстанций поменьше. Про наших старший лейтенант знал, что все в полном и образцовом порядке, еще с мирного времени оставшемся - передовые части по команде подают заявку наверх, далее выше и выше ступенька за ступенькой, командование передают ее в штаб авиаторов и там по нисходящей пирамиде после подготовки приказа идет заявка до исполнителей. Истребители прилетают, когда немцев и след простыл, да и бомберы со штурмовиками могут хорошо отработать, если глупые фрицы на месте все это время ожидать будут.

Беда в том, что немцы не ждут, когда вся махина провернется и их прилетят долбать. А хорошо бы сегодня было б если б наши летуны накрыли гансов во время завтрака... Если бы да кабы, то во рту б росли грибы, и был бы не рот, а целый огород - оборвал полет своих желаний уставший до чертиков командир роты маминой поговоркой.

Бой еще шел, хотя и затихал уже. Бочковский тяжело похромал доложиться о прибытии, перебитая в прошлом году нога была короче на несколько сантиметров и хоть приделаны были к сапогу дополнительно подметки и каблук, а ходил танкист уточкой, переваливаясь. А комбат еще и выводы потребует сделать, без этого не получится. Значит, писанины будет много, отдохнуть толком не выйдет. Это бойцов своих можно худо-бедно отправить на отдых, кроме раненых и обожженых, которые убыли в санбат, а самому командиру - как получится.

Хотя бригада и понесла уже потери процентов в 60, но утром старший лейтенант получил чужой исправный танк - с одной дырой в башне и другой - в борту. Дыры заткнули тряпками, повыкидывали заляпанные кровищей стреляные гильзы, загрузили снаряды и рота в составе двух боевых машин, включилась в бой.

Немцы перли с невиданной мощью, вероятно сюда, под Курск они собрали все свои танки со всего Восточного фронта. Но остановить их было необходимо.

Глава 4. Фельдфебель Поппендик, командир новехонького танка "Пантера". ​

- Это хорошо, что Иваны всегда имели мало снарядов. Мой старик говорил, что в ту войну Восточный фронт был на манер курорта - ему повезло отделаться ранением под Верденом, жизнь спасло, а из его роты мало кто выжил - там лягушатники просто перемешивали с землей каждую прибывшую часть, а наши платили им ровно той же монетой. Идиотская бесполезная мясорубка. Фарш с щепками. Старик, рассказывал, что там уже и окопы вырыть было невозможно - очень трупов рваных много и всяких обломков, огрызков и хлама. Его там на третий день продырявило. А когда вылечили - уже и кончилось там все.

- Да, я слышал, что там сейчас не растет ничего, железа и свинца больше, чем земли - кивнул очкарик - заряжающий. Чертов самодовольный всезнайка.

Водитель поморщился. У него с заряжающим была явная антипатия. И началось с самого начала, когда Гусь, оглядев экипаж, заявил при всех командиру танка, что хлипкого очкарика лучше бы заменить. Эти книгочеи очень любят умничать и щеголять никому не нужными знаниями, ставя других в неловкое положение, а в бою хилые ручонки быстро утомляются и тяжелые унитарные снаряды подаются чем дальше, тем медленнее, а в танковом бою чем ты реже стреляешь, тем больше стреляют по тебе. С очевидным результатом. Потому лучше бы заряжающего помощнее, а болтать глупости найдется кому.

Чертов умник тут же предложил пари - кто кого сильнее - на правую и левую руки с закладом в десять марок. Гусь сгоряча согласился, выглядел чертов новобранец не слишком мощным. Жилистым оказался, засранец и скуповатый, но азартный водитель проиграл аж двадцать монет. И вдобавок получил назидательную лекцию, что интеллект и сила вполне сочетаются и его камарад по экипажу, как и положено истинному арийцу, сочетает в себе то, что должно быть у каждого германского мужчины - волю, силу и разум. Оказалось, что этот субчик, очкарик - заряжающий - доброволец, сын видного городского чиновника, почти бонзы, и не так прост, как показалось наивному водителю.

- Если бы не очки, я бы, безусловно, стал наводчиком. Но стекляшки не дают толком работать. Потому придется набраться опыта, а когда буду офицером - это уже не станет таким препятствием для карьерного роста.

- Что же ты не пошел сразу в штабные? - попробовал поддеть его Гусь, огорченный и проигрышем и потерей денег.

- Каждый немецкий мужчина обязательно должен пройти дорогой солдата. Боевой опыт - основа для дальнейшей работы. Плох тот штабник, который является чистым теоретиком, а о практической стороне войны не имеет не малейшего понятия. Его домыслы будут строиться на неверных измышлениях и в итоге будут ошибочными. Даже врачи проходят курс солдатской науки, только потом получая офицерские звания, хотя им уж совсем нет смысла с первого взгляда быть умелыми стрелками и понимать тактику отделения и взвода - как по бумажке читая, без запинки ответил очкастый.

- То есть ты хочешь быть офицером?

- Любой немец должен уметь и повиноваться и командовать! - парировал заряжающий.

- Вот так дела! Этак ты и мной командовать будешь? - оторопел водитель.

- Почему нет? После разгрома русских нам надо будет добить лайми и жевателей резинок. Так что вполне может оказаться, что во время штурма Бомбея ты будешь в моей роте, дружище! - расхохотался очкарик. И зубы у него были белые, он их регулярно чистил новомодной радиевой пастой.

- Надо бы тебе накостылять по шее, пока у тебя пустые погоны! Будет чем гордиться, когда ты заделаешься новым Клаузевицем. И у тебя будет опять же боевой опыт - вроде бы и в шутку, а вроде, как и всерьез огрызнулся Гусь.

- Отлично! Ставлю двадцать марок - тут же поднял брошенную перчатку очкарик.

- Ну уж нет! Колотить своего будущего ротного командира неразумно - пошел на попятный Гусь, который решил, что чем черт не шутит, когда бог спит, а быть побитым этим сопляком для него, боевого и награжденного солдата позорно.

- Жаль. Я бы стал богаче, а мой кошелек - толще. В гитлерюгенде я выступал в городской команде юношей - боксеров и весьма успешно - полка в моей комнате заставлена полученными тогда кубками и призами. Сейчас уже не занимаюсь, мужчина должен уметь драться и постоять за себя, но у профессиональных боксеров довольно быстро от многочисленных ударов страдает мозг и они быстро глупеют. А ты чем увлекался, когда был в гитлерюгенде?

- Техникой и велосипедным спортом - буркнул Гусь, безуспешно стараясь придумать остроту про отбитые мозги.

- Что же, сильные ноги - тоже полезны. Можешь быть и водителем и вестовым. А после войны - почтальоном, они все недурные велосипедисты - с шутовской серьезностью пришпилил товарища очкарик. И водитель не нашелся, что ответить. Но затаил и запомнил. В словесных перепалках так и пошло - брехать заряжающий умел куда лучше и язык у него был хорошо подвешен и словечки всякие знал разные.

Вот и сейчас влез поперек.

- Сейчас Иваны лупят вполне часто и метко. Мне мой папа (тут Поппендик спохватился. что это слово в компании бравых танкистов выглядит как-то очень уж по-детски и потому сразу поправился), так вот мой отец мне говорил, что надо понимать, какой будет артиллерийский обстрел и принимать меры.

- А что конкретно? - заинтересовался очкастый умник. И даже блокнотик достал, куда непонятной стенографией записывал понравившиеся ему сведения.

- О, все просто. Бывает огонь беспокоящий. По одному снаряду в час, по одной мине в полчаса. И с неравными промежутками. Просто из вредности характера, чтобы насолить противнику. Шмякают туда и сюда через час по чайной ложке, но на нервы действует, а кому - то может и не повезти. Тут приходится просто уповать на судьбу - и копать поглубже, это отлично спасает, когда ты в окопе. Так что сиди поглубже и поменьше бегай по открытой местности, а то Фортуна вычеркнет тебя из списка везунчиков.

- Да, десять метров окопа лучше, чем два метра могилы - согласился заряжающий и чиркнул несколько закорючек.

Польщенный тем, что его речь стенографируют, словно он видный ученый или солидный политик, командир танка продолжил:

- Дальше идет следующая стадия - огонь на подавление. Сыплют часто и густо. То есть врагу надо, чтобы ты и носа не высунул. Чтобы пукнуть опасался. Чтобы сидел, как таракан под пантойфелем. И тут уже все сложнее и надо понимать, что пока ты сидишь комочком тебя могут обидеть, например, подобравшись поближе и свалиться тебе на голову вовсе неожиданно. Так на отца с его камарадами канадцы высыпались, пока снаряды по окопам били, эти придурки продырявили заграждения и подползли на дистанцию рывка...

- И как получилось? - уточнил собиратель военных знаний.

- Лайми хорошо учили своих недоумков рукопашной. А уж канадцев и анзаков они совали в самые гибельные дела, не жалко. Но их положили всех, отец и его друзья были не соломенными чучелами. В общем - надо понимать - а зачем враг тебя огнем прижимает? Что ему нужно? Так что таись - но наблюдение веди. Иначе будет неприятный сюрприз.

- Полезно - черкнул очкарик еще крючков за циферкой "2" И тут же поставил троечку и глянул поверх очков поощряюще.

- И бывает огонь на уничтожение. Когда тебя должны просто выжечь, чтоб одни подметки остались...

- И те на расстоянии в тридцать метров - хмыкнул Гусь.

- Точно так. Вот это - самое худшее. Когда можно заметить, что огонь ведут вдумчиво, по правилам, с задержками на корректировку и чем дальше - тем гуще и точнее сыплют. Тут уже не отсидишься, потому что будут бить до результата.

- До подметок.

- Да. И здесь либо сидеть, пока не убьют, либо отходить, потому как - скорее всего - убьют. Умный командир это сразу понимает. Опытные зольдаты - и уж тем более офицеры - шестым чувством это ощущают, что за них всерьез взялись. Потому под любым предлогом - но вылезай из - под огня. Иначе - закопают оставшиеся вместо тебя ошметья. Снарядами.

- А шестое чувство как проявляется? - очень серьезно спросил заряжающий.

- У всех по-разному. Отец говорил, только не ржать, прохвосты - что у него крутило живот и затылок леденел.

- Понос - кивнул без смеха очкарик, стремительно чикая загогулины.

- Нет, не понос. Просто крутило - вертело в брюхе. А кого-то наоборот в жар кидает, другой зевать начинает, у того зубы прихватывает, кто ссытся каждые пять минут, словно у него краник сорвало, а кто и да, с поносом. Но чует человек, когда его собираются убить всерьез. По-разному выражается, но чуют люди.

- Ангел - хранитель намекает, что против снарядов не умеет...

- Сказано все точно, только тогда не было "сталинских органов" - добавил Гусь.

- Бывает еще на войне, что просто - не повезло. Удача - ветреная девчонка, не успеешь задрать ей юбку - так убежит, хлестнув тебя подолом по морде - философски заметил очкарик.

- Моему отцу отчекрыжили пальцы на ногах. "Окопная стопа". Но он считал, что ему повезло. А у Гуся старикан тоже считает, что дешево отделался, по сравнении с теми камарадами, которых барабанный огонь перемешал с землей - пожал плечами Поппендик.

- А твой папенька был на фронте? - спросил каким - то вялым и тусклым тоном своего неприятеля водитель.

- Конечно. Пошел добровольцем в первую неделю войны - немного удивленно ответил заряжающий.

- В штабе, само себе разумеется? Или на дальнобойных ворчунах?

- Нет, сначала техником, потом авиатором - не моргнув глазом, ответил очкарик, невозмутимо намазывая себе на подчерствевший кусок хлеба "масло для героев", как иронично назывался в вермахте маргарин.

- Ну, естественно... Не ранен?

- Обгорел один раз - вздохнул заряжающий и неторопливо откусил кусочек хлеба.

- Подбили? - настырно, словно пьяный, продолжил вопрошать Гусь.

- Нет, закоротило новомодное электрическое обогревание летного костюма и шлема. Пока посадил свой "Фоккер" - получил ожоги. А почему тебя это интересует? - внимательно посмотрел на странно ведущего себя водителя сын бонзы.

- Да так... Твой папаша из богатой семьи. Вот и вся удача. А мой старикан - из крестьян. Твой, понятно, идет в привилегированные войска, а мой в пехоту. Твоему обожгло электричеством задницу, а моему оторвало осколком нос и глаз вытек. Вот тебе и вся удача. У кого толще кошелек - тому и Фортуна - зло сказал водитель. И еще больше разозлился, увидев снисходительную тихую улыбку оппонента.

- Не скаль зубы. Мы и так видим, что у тебя супердуперпаста и вся косметика дорогущая, разумеется твой тыловой папаша может позволить тебе иметь все самое новое и полезное - и зубная паста с радием и пудра твоя французская тоже и мыло с радием, чертовы золотые фазаны... - понесло по ухабам разъярившегося на пустом месте Гуся.

Командир танка, наводчик и радист оторвались от скудного завтрака и удивленно вытаращились на взбесившегося водителя. Вчера он был совершенно нормален, а сегодня сорвался с нарезки.

- Да, три франка за грамм - спокойно заметил, блеснув стеклышками очков, заряжающий и с интересом исследователя уставился на бушующего сослуживца.

- Вот! Три франка! На такие деньги моя семья жила бы две недели! А еще у отца все время слезилась глазница выбитого глаза, текли вечные сопли и слюни из дырки от носа, на добротную маску из меди с эмалью денег не было, а дешевые из папье - маше размокали мигом... И он ходил дома без маски, а я и сейчас вздрагиваю, как мне его морда развороченная приснится! Три франка! Это ж куча марок! Я помню, какая была инфляция, миллиарды и миллионы марок! А мы на одной картошке жили, черти бы тебя драли с твоим радиевым мылом! Штаны - заплата на заплате!

- Зато тебе по приказу бесплатно выдают первитин, а мне - нет - спокойно, и все так же с заинтересованностью ученого исследователя глядя на водителя, напомнил очкарик.

- А, завидуешь? Все вы, жирные коты, ненавидите фюрера и немецкий народ! Он, наш фюрер, сделал нас равными, вот вас и корчит! Не хотите быть, как мы. Ничего, мы еще засунем вам в жопу ваше радиевое французское мыло, узнаете, каково это - считать каждый пфенниг и спать все время в холодрыге, словно под Москвой, потому как топить нечем! - взбешенный Гусь зло швырнул в сторону пустую кружку и стремительно пошел прочь.

- Что это на него накатило? - искренне удивился наводчик, от удивления пролив себе на штаны тепловатый кофе. Выругался, стряхивая мокрядь с промасленных портков.

Поппендик пожал плечами. Нищее голодное детство встало перед глазами и поневоле он поежился. Он не одобрил скандал в экипаже, как командир танка, но в глубине души сочувствовал водителю, прекрасно помнил как паршиво жилось соседям, даже тем у кого отцы вернулись с фронта более - менее целыми, а инвалидам было куда тяжелее. Империя рухнула, пособия калекам обесценились моментально, деньги превратились в бумажки, работы не было никакой, нищета, беспросветная нищета, унизительная и разрушающая, постоянный голод в урчащем животе. Гусь был постарше, он полной меркой отхватил. И да, самого фельдфебеля тоже раздражали барские привычки заряжающего.

- Вообще-то хорошему знакомому моего отца сделали пластическую операцию при помощи этих новомодных стеблей, лицо восстановили, не красавец получился, но терпимо, лошади не шарахались уже, дамочки от ужаса не писались и дети в обморок не падали - пожал плечами невозмутимый очкарик.

- Представляю, сколько стоила такая операция. Моему пришлось делать несколько раз коррекцию стопы - косточки вылезали из культей, так это стоило всех сбережений. И делал наш сельский коновал, а не столичный пластический хирург - хмуро отозвался Поппендик.

- Ладно, это прошедшие дела. Тебя не удивляет, что это так наш шофер взорвался? Я понимаю, что у него рудименты коммунистической классовой ненависти к богатым и успешным, но национал - социализм такое лечит - светским тоном осведомился заряжающий.

- Ты задаешь вопрос, явно зная на него ответ - вздохнул погрустневший командир танка, вспомнивший беспросветное свое детство, грязь, безработного отца и голод, голод, голод... Хоть и верно - рудименты, да, но не любил Поппендик жирных котов.

- У меня плохое предчувствие, командир. Приказы командования не обсуждают, но я уверен, что произошел сбой. То, что приказом обеспечиваются первитином водители танков мне понятно. Но полагаю, что был расчет на то, что мы проломим оборону русских за три дня. А уже идет пятый.

- И?

- Ты пробовал эти стимуляторы? - внимательно, словно строгий учитель, уставился на начальство очкарик.

- Нет.

- Это очень мощный психостимулятор, командир. Сидеть на психостимуляторе, и не непрямом, как орех кола, а на таком мощном - первое время все хорошо - прекрасно, сила бьет фонтаном, жрать не хочется совершенно, не спишь, и не хочется. Ловкий, быстрый, агрессивный, неутомимый, остальные вокруг - в сравнении как сонные черепахи. Но потом нарастает усталость. Потому что никакие стимуляторы не заменяют сна и отдыха. Ты берешь силу взаймы у организма, как кредит у жадного банкира. Поэтому с третьего дня, а то и раньше ты начинаешь ходить, как под наркозом. Приткнулся к стенке и глаза сами закрылись, но тут же и открылись, а уже кошмар успел просмотреть и весь в поту.

- Ты так говоришь, словно по себе знаешь.

- Знаю. Жрал эту штуку неделю, экзамены надо было сдать экстерном. Сужу и по себе и по другим студиозусам, моим приятелям. Так вот дальше вкус ко всему теряется, нарастает раздражительность и даже соседу по пустякам можно устроить гадость - а все из-за того, то он как бы медленно ответил или долго что-то делал и даже просто потому, что не нравится. Похоже?

Поппендик молча кивнул. Заряжающий грустно улыбнулся и продолжил:

- Теперь о печальном. Кредит организму придется отдавать с процентами. Большими процентами. С пятого дня нарастает число ошибок, причем грубых и даже позорных для опытного человека. Кстати, первитин начинает плохо действовать - закинул в брюхо таблетку, а он , плод фармацевтики, не действует, как сначала! Это бесит. Потом подействует, но медленнее и хуже. Кстати, наш танкист может, видя такое замедление действия, дополнительно закинуться и наступит передозировка. А дальше выбор жесток и суров - или танкист свалится и заснет, не взирая на обстановку, в любой позе, даже как лошадь - стоя, или дело дойдет до психоза. От отсутствия сна. В любом случае у нас будут хлопоты и проблемы - неважно, уснет ли почтенный Гусь во время боя или подставит нас бортом под пушки.

- Больно ты умный. Штабникам, наверное, не хуже тебя все известно - пробубнил с набитым ртом невзрачный радист. Он был самый молодой и глупый в экипаже.

- Они вряд ли гоняли танк в боевых условиях неделю под первитином - хмуро возразил Поппендик. Его воображение тягостно поразила мрачная перспектива мертвого беспробудного сна водителя во время атаки.

- Приказ был отдан из предположения трех дней боев. Все пошло наперекосяк, сроки сорваны, вполне могли просто забыть изменить этот пункт, да и новые приказы надо готовить ежедневно, медслужба зашивается, пошел поток раненых. А изменение поведенческих реакций нашего водителя налицо - профессорским тоном ответствовал очкарик.

- Что предлагаешь?

- Прошу отправить меня на ротный рапорт. Могу уступить эту почетную обязанность тебе, доложив вот сейчас по команде - строго уставился на начальство заряжающий.

- Нет уж, иди сам, могут возникнуть вопросы по ощущениям от первитина, а у меня не будет ответов - мудро решил фельдфебель Поппендик. Ему не хотелось получать от ротного лавры "самого умного". Что-то говорило ему, что шансов на успех этот рапорт не будет иметь, когда рядовой танкист указывает штабникам на их просчет - радости офицеры не имеют никакой. Да и пока дойдет вся эта информация до верхов, да пока изменят этот пункт в приказе - пройдет как минимум несколько дней. Надо повнимательнее следить за Гусем.

Повторять опыт отцов, вернувшихся с той войны калеками - очень не хотелось. Правда, фюрер твердо обещал, что раненые солдаты не будут брошены государством и действительно, те инвалиды, кого знал сам фельдфебель, получали и костыли и протезы быстро и без проволочек и вполне посильно по деньгам, да и пособия на потерю трудоспособности были неплохи и на работу таких брали с охотой, сейчас в воюющем Рейхе работы было много для всех и рук не хватало.

Холодком протянуло сырым по спине, когда вспомнил нищих калек, украшенных боевыми наградами и продающих спички. Безрукие, безногие, сидящие обрубленными туловищами прямо в уличной грязи, слепые, с закрытыми грязной тканью развороченными уже нечеловеческими лицами. Сильное детское впечатление. Он тогда не понимал, что торговля спичками просто прикрытие от придирок государства, запрещавшего нищенство, вот и вуалировали вроде как торговлей. А за коробок спичек давали добрые люди поболе, чем коробок грошовый стоил. Только мало было денег у добрых, а богатые, пролетавшие мимо на роскошных лакированных авто этот человеческий мусор и не замечали вовсе. И им было плевать на прошлые заслуги, на потускневшую боевую сталь "Железных крестов" и бронзу весомых ранее медалей, на подвиги и самопожертвование. Все муки героев, весь труд, все старание людей Второго Рейха - все зря, все выродилось в жирование паскудной человеческой плесени. Ничего, теперь Третий Рейх не проиграет войну! Калеки получат заслуженное! А богачей мы все же прижмем после победы. Главное - чтобы Гусь не уснул во время боя. Сейчас это - главное.

Иллюстрация к тексту. Жанр: Историческая проза

Глава 5. Хи - ви (нем. Hilfswilliger, желающий помочь) Лоханкин, водитель грузовика снабжения службы тыла немецкой танковой дивизии.

Этот ужасный мир в который раз глубоко оскорбил тонкие чувства интеллигентного человека. Окружавшая его мерзость бытия была нестерпимой, постоянно приходилось заниматься всякой омерзительной работой, которая мешала мыслить о том, как ему - Лоханкину - не повезло в жизни и - особенно с местом рождения. Окружающее быдло относилось к интеллигенту, как к бесполезному и бессмысленному лентяю, а по примитивности своей не понимало, что уже за одно то, что он - интеллигент, размышляющий о судьбах мира и своей роли в этих судьбах, его надо кормить и холить. Вместо этого от него постоянно хотели чего-то странного, что он выполнять не хотел и не мог, а быдло злилось и истекало ядом, что постоянно выражалось в грубых нападках и насмешках.

С началом войны все стало еще хуже, а потом Лоханкина призвали и отправили, как образованного человека, на должность писаря в тыловой склад, откуда он был выперт очень скоро торжествующим быдлом.

- Как у тебя могло получиться, что 8+7 = 12, а??? А здесь 1644 - 1540 = 367??? Как ты такое наворотил??? Что молчишь, идиот??? - патетически орал пузатый и наглый завсклада, которому доложили, что в выписанных накладных концы не сходятся с концами категорически. И новодельного писаря вытурили в шею.

Лоханкин страдал от грубости почти физически, а придирки и издевки преследовали его постоянно. Вместо того, чтобы дать ему мыслить о себе, окружающие требовали все время какие-то глупости, зачем-то надо было чистить эти ужасные сапоги, пришивать какой-то дурацкий подворотничок, помнить, какая нога левая, а какая - правая и заправлять нелепую койку. До войны настолько интенсивно работать как-то не пришлось, вокруг были все же интеллигентные люди, понимавшие тонкую душу мыслителя о себе, теперь все изменилось ужасно.

Еще хуже стало, когда образованного человека отправили на шоферские курсы. Это было совершенно невыносимо, особенно когда командир курсов своим омерзительным хамским голосом удивлялся перед строем, как это боец Лоханкин не может понять, то справа педаль газа, а слева сцепления.

Остальное быдло нагло ржало, они-то благодаря примитивности своего неразвитого ума понимало не только про педали, но и что такое карбюратор. С курсов "бестолочь недоделанную", как называл Лоханкина командир его отделения, шустрый колхозный мерзавец, уже успевший где-то выклянчить себе медаль "За Отвагу", трижды хотели отчислить, но шоферов катастрофически не хватало в армии и потому, скрепя сердце, оставляли.

Политработники, бывшие все до единого сволочами, быдлом и хамами, вначале пытались впрячь свободолюбивого Лоханкина в свои тенеты и даже поручили ему проводить политинформации, но быстро отказались от этого мероприятия.

- Знаете, товарищи, я сначала подумал, что он над нами пытается издеваться, решил, что это акт политической диверсии, но он действительно дурак безграмотный - подслушал как-то Лоханкин удивленный голос замполита курсов, когда его вызвали для очередного втыка. Это глубоко оскорбило страдающего интеллигента и он в который раз пожалел, что родился в этой ужасной стране.

К нему приставали все время с какими-то глупыми претензиями.

- Товарищ Лоханкин, как вы ухитряетесь все время быть таким грязнулей? Вы же интеллигентный человек, у вас должно быть чувство прекрасного - иезуитски издевался командир отделения, изображая из себя простачка, колхозан ехидный.

Лоханкин честно пытался объяснять, что его предназначение - мыслить, но в ответ эта ограниченная публика тупо заявляла, что штатной должности "мыслитель" в РККА нет и потому для отработки выделяемого на бойца пайка требуется выполнять другую работу, общественно полезную.

Когда его собрались было отчислить в четвертый раз, оказалось, что выпуск требуется ускорить из-за каких то нелепых и невразумительных "обстановок на фронте". За его обучение взялись всем отделением и на выпуске Лоханкин смог таки сносно провести грузовик по программе, не задавив никого, не разбив машину и не убившись при этом.

- Битье определяет сознание. Слова человеческие эта скотина тупая не понимает, а физику с лирикой - вполне - гордо пояснил подчиненным при прощании шустрик с медалью. Он постоянно за все ошибки, но без свидетелей, умело и хлестко сверху вниз стегал словно плетью своей кистью руки по тощей заднице Лоханкина. Вроде как в шутку, без следов (бить и унижать красноармейцев было категорически запрещено уставом и чревато серьезным наказанием).

Лоханкин ходил жаловаться и начальство вначале всерьез относилось к его заявлениям, даже задницу осматривали коллегиально, но потом махнуло рукой, а в приватной обстановке командир курсов взял и ляпнул несчастному страдальцу:

- Много видал грязных дармоедов, но вы - определенно - феномен. Скорее бы вас с рук сбыть и забыть, как кошмарный сон! И не хлопайте глупо глазами, раз вы сюда попали - шоферить мы вас научим, но сочувствую тому, кто вас примет...

До фронта эшелон с Лоханкиным не доехал. Блистательный вермахт в очередной раз доказал превосходство европейского ума и воли над этим диким быдлом и немецкие танки перерезали отход, наступая стремительно и неожиданно.

Раньше Лоханкин не общался никогда с европейцами лично, но твердо знал, что это - люди со светлыми лицами, культурные, с хорошей наследственностью и высокодуховные, разительно отличающиеся от окружающего интеллигентного человека грязного и неразвитого быдла.

Встречи с германскими солдатами - в отличие от бездуховных и трусливых сослуживцев, Лоханкин ждал с восторгом и ликованием в душе, не показывая, впрочем, этого внешне. Он знал, что интеллигентные люди - он и немецкие солдаты - моментально найдут общий язык, общие темы для разговора и духовную общность. Удалось отделаться от "товарищей", собиравшихся прорываться через кольцо окружения и затаиться в ими покидаемой деревне.

Ждать долго не пришлось, хозяйка испуганно отшатнулась от окна, выдохнув:

- Нимцы!

И Лоханкин восторженно выбежал из дома, провожаемый недоуменным взглядом глупой бабы из простонародья.

И к первому же зольдату вермахта, которого увидел на улице. бросился с распростертыми объятиями.

Немец, расслабленно шедший по улице, моментально преобразился, отпрянул в сторону и стремительно прикладом винтовки больно врезал в тощую грудь кинувшегося к нему интеллигента.

Лоханкин отлетел обиженно назад и приземлился на пятую точку.

- Геноссе! Ихь грратуллирре с такой блистательной победой, я в восторге от умения и Махт вашего цивилизованного народа и зер рад тому, что наконец-то встретил зо интеллиегентных меншен! Ихь...

- Хальт мауль! - рявкнул немец, настороженно водя глазами. Он был определенно озадачен случившимся.

Второй зольдат поспешил на выручку.

Первый что-то быстро спросил.

- Ты есть кто, пся кревь? - обратился к Лоханкину второй.

- Фюр мих зер радостно вас встретить! Ихь приветствовать вас! - начал было речь восторженный почитатель европейской культуры, но осекся.

Первый немец взял его недвусмысленно на мушку, второй немец подскочил и пнул сапогом в бок.

- Штее ауф!Хенде хох!

- Но позвольте, майне господа...

Тут нетерпеливый немец пнул его второй раз по печенке очень чувствительно.

Не ожидая третьего раза, Лоханкин поспешно вскочил и искательно улыбнулся. Происходившее несколько удивило его. Он ожидал встретить таких изысканных людей, а эти двое... Они удивительно походили на окружавшее до того интеллигента быдло. Только каски другие, да цвет мундиров, а так... Если б кто сказал, что от культурных немецких воинов, стоящих на защите Цивилизации и Порядка будет смердеть луком и застарелым потом, что они откровенно будут некрасивыми - особенно тот, что стал уверенно выворачивать карманы Лоханкина, был мордастым и грубо слепленным. Много раз в мыслях интеллигентный человек представлял себе, как он будет беседовать с образованными немцами о Шиллере и Гете, о Шопенгауэре и... Тут, как правило, список известных Лоханкину немецких гениев заканчивался, впрочем, еще с гимназии он помнил про Баха - бабаха и Моцарта - поцарта, как звучало в детской дразнилке, но в плане музыки его информированность была хуже и поэтому лучше было бы поговорить о Шиллере.

Жалкие пожитки бойца немцы брезгливо выкинули в пыль, явно разозлились, что у того не нашлось ничего ценного и без церемоний погнали пленного по улице.

Лоханкин рысил по пыльной дороге и удивлялся своему разочарованию. Оказывается. у немцев тоже есть быдло. И это германское быдло даже мордами на российское похоже. Никогда бы не подумал, что в сердце Культуры, в Европе - и такие гнусные рожи.

Это было категорически неправильно, так не должно было быть! Но оглянувшись, убедился, что так оно и есть - кряжистые, один кривоногий, мордатые, крепко сколоченные и грубосделанные. Да и остальные немецкие зольдаты не поразили красотой и изяществом.

А дальше пошло еще не лучше. С другими пленными попал в лагерь, оголодал и завшивел там и чуть не сдох. С радостью согласился на предложение продолжить работу шофером, потому как раньше ТАК голодать не доводилось.

Принял присягу служить Германии, с колоссальным трудом прошел испытательный срок в два месяца, разбив вдрызг при этом французский грузовик, потерял пару зубов, выбитых за это унтер-офицером, командовавшим взводом таких же бывших пленных и теперь так же, как в РККА был посмешищем и объектом для издевательств, но на этот раз - в вермахте. Так же, как и советский сержант, немецкий унтер удивлялся тому, как можно себя запустить, лупцевал Лоханкина постоянно, а товарищи по службе были тем самым откровенным быдлом.

Приходилось опять страдать. Мысли о том, чтобы поговорить с немцами о культуре и Шиллере тоже провалились и теперь приходили в голову куда реже. Как с ними говорить на возвышенные темы, если эти немцы не понимают своего же немецкого языка, ведь сам-то Лоханкин хорошо на этом языке умел разговаривать, это он знал точно, учил ведь. Видимо мешало то, что немцы эти - увы - тоже были быдлом.

Взвод водителей был весьма разношерстным, близкородственных душ не нашлось, да и публика была та еще. Несколько хиви выслуживались оголтело, им очень хотелось попасть в вооруженные отряды, были и такие, что радовались службе в тылу, были и совсем тупые, двое из которых дезертировали из победоносного немецкого воинства, невзирая на данную присягу.

А изрядно отупевший Лоханкин, получивший во взводе кличкуЭзель, звучавшую красиво, но переводившуюся как "Осел" водил затрапезный и жутко старый бельгийский грузовичок, возя на этой рухляди такие грузы, которые нельзя никак повредить.Это было любимой шуткой командира взвода восточных хиви.

Надо отметить, что внешний вид помогателей был весьма убогим, носили они всякие обноски, на даже на общем нищем фоне Лоханкин сильно выделялся. Пару раз его фотографировали - как яркий образец деградирования славян. Он пытался разговаривать с фотографами по-немецки, но они только лупали глупо глазами, явно не понимая, что хочет эта грязная обезьяна, но на всякий случай отстранялись подальше, как от заразного животного .

Последний раз все пошло совсем не в ту сторону - сгоряча командир взвода поспорил, что сумеет обучить этого идиота говорить по-человечески - сам Лоханкин не понял разговора, но один из взвода мерекал по-европейски достаточно, чтобы понять - с чего это немцы церемонно пожали друг другу руки и почему звучало "цванциг марк".

Как ни странно, но жить стало чуточку полегче - совсем затерроризировавшие до того интеллигента трое кавказцев из взвода неожиданно получили жесткий окорот от немца. Тот спросил у затурканного грязнули, откуда новый синяк на его роже и Лоханкин затравленно показал пальцем на обидчиков. Почему-то немец разъярился и лично и собственноручно надавал прилюдно гордым горным орлам затрещин и пощечин, что-то грозно выговаривая.

Лоханкин аж зажмурился от страха, он был совершенно уверен, что неукротимые и страшные кавказцы тут же зарежут смельчака своими страшными ножиками, но к его крайнему изумлению те стояли по стойке "смирно" и даже кровь из разбитых носов не утирали. И больше Эзеля пальцем не трогали.

Но когда он задрал было нос, его тут же вернул на грешную землю тот самый - понимающий хиви, пожилой, морщинистый и ушлый.

- Ты, хлопче, не пишайся. Нимиц сказав, шо он тута решает, кого бити, да кода, а самоуправства не дасть. Скажет тоби брюхо вспороть - вспорют. Нет - пальцем не тронуть. Он тута хлавный, а мы в услужение. Он - пан, ми - раби. Скачи враже, як пан каже. Настрой уйдет - и тоби припомнят. Тише будь!

Во всяком случае, теперь Лоханкин не чистил ежедневно сортиры, гордые кавказцы нашли ему замену для выполнения тех работ, которые мужчине настоящему выполнять нельзя, но учить немецкий оказалось куда как сложно, хотя немец достал брошюрку с картинками, показывающими что и как называется "нах дойч", судя по тому, что издана она была военным издательством - предназначалась как раз для Лоханкиных в услужении.

В день несчастный интеллигент должен был запоминать по тридцать немецких слов и пунктуальный командир взвода находил время проверить успехи, а за каждую ошибку больно стегал тростью по ляжкам.

Такая умственная деятельность была страшно тяжела - одно дело мыслить о судьбе российского либерализма и о своей роли в русской революции, совсем другое дело - запоминать чужие слова, которые вываливались из головы, словно картошка из дырявого мешка. Ведь еще работать надо было, немцы не давали паек зря, за каждый витамин и калорию надо было вкалывать хуже, чем на большевиков, на которых, к слову, интеллигент принципиально не работал ранее никогда.

- Но может быть в этом и есть кондовая правда? Может быть страдание послано мне свыше, как испытание? - привычно начал упиваться своими горестями Лоханкин, но здесь это помогало мало и - хоть и жалея себя изо всех сил, а пришлось учиться, чего он не делал с детства, с того времени, как его выгнали из пятого класса гимназии.

Ежедневное битье по ляжкам, тем не менее, привело к тому, что немного немцев Лоханкин стал понимать, хотя остался по-прежнему убежденным в том, что сами немцы, в отличие от него самого, говорят на своем языке совершенно неправильно.

Пари оказалось незаконченным, командир взвода попал под штурмовку "бетонными самолетами" и с раздробленной ногой убыл в тыл, неугомонные кавказцы тут же устроили оставшемуся без покровителя интеллигенту веселую жизнь и кто знает, чем бы все это кончилось, но горцев подвела их страсть к оружию, ездя по прифронтовым дорогам они прибрали для себя пистолеты и даже имели глупость не слишком это скрывать, а наоборот - хвастаться. Сообразительный Лоханкин, пользуясь своим словарным запасом, доложил начальству, что кавказцы собираются дезертировать и запасаются жратвой и оружием.

Немцы на такое реагировали очень болезненно, тут же был проведен обыск и обидчики Лоханкина были моментально забраны свирепыми железноголовыми с бляхами на груди. И больше они интеллигенту не встречались.

- От дурни, взялы бы руськие наганы - ничехо бы не сделалось, отняли б и усе. А нимецькие пистоли красть низя. Та ще с мертвих нимцив... Зовсим кепско. Дурни, вони и есь - дурни - откомментировал происшедшее опытный прохвост, поглядывая на интеллигента как-то странно, словно что-то узнал тайное. Хотя никак не мог видеть, как Лоханкин докладывал начальству.

А затюканный интеллигент внезапно осознал, что отныне он не так уж и беззащитен. Старое, проверенное оружие - а ему доводилось и раньше анонимками отвечать на обиды, оказалось вполне пригодным и для немецкого начальства. Стал ходить даже немного распрямившись и расправив плечи, правда, по-прежнему в нечищенных сапогах и грязной одежке.

Глава 6. Старший лейтенант Бондарь, формально - командир огневого взвода в ИПТАП.

- И зачем нам эти лесозаготовки? - недовольно бурчал под нос старлей, таская вместе с несколькими артиллеристами срубленные деревца, довольно увесистые и неудобные в переноске. Не исполнить приказ своего нового комбата он не мог, зато мог фрондировать втихомолку, показывая свое несогласие. Впрямую возражать капитану Афанасьеву, лучшему истребителю танков в полку, он не стал, и из уважения и из любопытства, но самому себе мог показать свой собственный подход к вопросу. Было непонятно - зачем сводной батарее, насчитывающей всего три пушки - такие дерева. Нет, так-то насчет маскировки и сам Бондарь был в курсе, возили с собой пушкари и ветки и молоденькие деревья метра по три, но чтоб вот такие таскать - пятиметровые да с ветками - раньше не приходилось. Это уже были скорее бревна для ремонта дорог и мостов, но зачем тогда ветки? Причем специально комбат уточнил - зря не ломать, листву не стрясать, чем натуральнее смотрятся - тем лучше. И желательно - чтоб попышнее.

Успел в самый раз. Позицию для перекрывания не только дороги, но и в целом направления, матерый Афанасьев выбрал как всегда очень толково, только вот если по дороге немцы попрут - больно близко, увидят ведь, сволочи, даже если и замаскировать как положено.

Немецкий танковый клин воткнулся в советскую оборону - словно слоновий бивень в груду щебня - при том крошась немилосердно, но и щебень круша по пути. ИПТАП теперь после всех потерь выглядел откровенно жалко, всего 6 пушек, при том полностью исправные три получил Афанасьев, выбрав себе расчеты. Бондарь был горд, что его тоже капитан забрал себе, это льстило, но и пугало. Рисковый был комбат, хотя и везучий. И везло ему уже долго, что наводило на мысль, что рискует он с умом. Хотя реально вышло, что сейчас старлей командует не взводом, а одним орудием, все же было приятно - что вот, выделили из кучи других и пушку доверили, хоть и со сборным расчетом.

Только непонятно - деревья-то зачем?

Совсем удивился, когда обнаружил, что в выкопанных орудийных двориках уже и ямы подготовлены для того, чтобы дерева эти свежие воткнуть совсем несуразно - прямо промежду станин. Так и стрелять-то не получится, мешать будут эти украшения. Не понял идеи. Тихонько спросил единственного из своего взвода, попавшего на эту батарею - шебутного наводчика Васю.

- Сам не пойму - так же шепотком ответил подчиненный и успел еще добавить, что всему причиной заряжающий Лупов из третьей батареи. Но тот и сам сказать не может - что после разговора с ним Афанасьев решил, чем это командира осенило. Тем временем деревья поставили торчком, дополнили маскировку пушек ветками и, когда уточняя ориентиры и сектора обстрелов, командирский состав отошел немного в сторону - сам удивился. Смотрелась артпозиция очень необычно. Попробовали несколько раз - выдергиваются дерева мигом.

- Сообразили, что к чему? - спросил не без подначки капитан своих офицеров.

- Не может такого быть, чтоб в маленькой рощице так пушки стояли - догадался Бондарь.

- Вот! - кивнул Афанасьев.

- Главное, чтобы немцы так же подумали - буркнул второй комвзвода, хмурый и нелюдимый, но в любой заварухе спокойный и никогда не терявший самообладания. Возможно, характер у него испортился после того, как лицо перепахал жуткий шрам, отчего видок был диковатый у этого лейтенанта без одного уха и с перекошенным носом, с перекоряченными губами.

- Надо постараться, чтоб поверили. Еще рассчитываю, что командиры танков целеуказание дают по хорошо видимым ориентирам. И поневоле обалдеют, если эти ориентиры вдруг исчезнут. Так что пару выстрелов они нам сделать дадут как обычно - и я надеюсь, что после этого исчезновение привязки даст нам еще пару. Это дорогого стоит.

Командиры взводов переглянулись. Было практически законом - открывшее по танкам огонь орудие обнаруживается быстро - после первого же выстрела, после второго танк уже нащупывает пушку и открывает огонь на поражение. И тут артиллеристам приходится солоно, танку важно влепить снаряды приблизительно рядом - и расчет начнет валять взрывной волной, сечь осколками и накрывать пылью и дымом. А пушкари должны не просто попасть в едущий танк, просто попасть - толку нет, надо влепить болванку в уязвимое место, просадив толстенную стальную броню и там, внутри что-то важное повредив. И тут все шансы - у танка, как ни крути. Ему - проще.

Теперь, если Афанасьев правильно все рассчитал - получается так, что немцы должны обалдеть от стрельбы из неожиданного места, от внезапного изменения ландшафта и все это повышает шансы пушкарей в неравной этой драке.

То, что своих рядом нет было уже привычно. ИПТАП прикрывал места прорывов. К счастью, подготовиться успели и даже время осталось на "перевести дух". Торчащее на огневой дерево мешало, но четыре снаряда положили рядом, чтобы не включать всю цепочку расчета. Их успели бы отработать и не обращая внимания на дерево. Роли были расписаны. Оставалось ждать. Афанасьев любил такие задачи, которые позволяли ему самостоятельно решать - что и как делать. Вот стоять на определенной позиции - стоять то есть насмерть - не любил. Натура у него была охотничья. И - как ни странно - потери были меньше, хотя рисковал все время. До того, как пришлось изображать батарею на позиции, сам Бондарь это не вполне понимал, считая Афанасьева азартным игроком.

Сейчас же наоборот, просек простую вроде вещь - кто навязывает врагу свою инициативу - тот в лучшем положении. Только надо понимать врага, чувствовать его и знать - что он сделает. И если понял правильно - то победил. Стрелять - это не все. Думать надо. Кто лучше думает - тот и перестреляет в итоге.

Прошел легкий дождик. Хорошо, не так пыль будет от выстрела демаскировать, свежо стало, дышать легче. Землей запахло копаной мирно, травой. Спать захотелось люто, последние дни никакого расписания дня соблюдать не получалось и если толком жрать не хотелось по жаркому времени, то спать и пить хотелось все время. И сейчас глаза сами слипались.

А потом по потрепанной сводной батарее словно электрический разряд проскочил, наблюдатель увидел шедшие по дороге немецкие танки. Расчет напрягся, старлей протер глаза - и восемь серых машин выперлись колонной под низко опущенные параллельно земле стволы ЗиСок. Восемь танков, следом четыре бронетранспортера полугусеничных. Над бортами каски блестят мокрые.

Когда машины вперлись в сектор обстрела, подставив бока, в сторону дороги порхнула красная ракета - любил комбат так сигналы подавать, а не драть глотку. Три ствола рявкнули почти залпом. И через 2,5 секунды - еще раз. И еще. И еще. Тренированные были пушкари и жить хотели, потому показывали рекордную скорострельность.

Бондарь только успел после второго снаряда рявкнуть сидевшим наготове бойцам, чтоб дресву выкинули с позиции ко всем чертям. И расчет мигом изменил ландшафт вручную.

Бой получился странный. Головной танк вспыхнул сразу бодро и весело, как шел, так и полыхнул. Орудия были поставлены хитроумным капитаном так, чтобы для ответа немцам надо было разворачиваться, били их сбоку и сзади. А машинки оказались совсем даже не "Тиграми" - средние "трешки", да впереди одна "четверка". Их броня против снарядов ЗиСок была не той защитой.

Открыть огонь смогла только одна машина и то выпущенные ей снаряды улетели куда-то вбок и вдаль. А потом она задымила, как и другие. Пулеметчики с бронетранспортеров успели обсыпать пулями позицию батареи, ранив четырех человек, а потом по бронетранспортерам с их противоосколочной броней влепили три ствола и конец оказался предсказуемым. Бондарь был готов поклясться, что своими глазами увидел, как кувыркался в воздухе человеческий силуэт, вышвырнутый взрывом из развороченного бронированного гроба. Кто-то еще пытался там занять оборону, стрелял, но для немецких автоматов 400 метров - далеко, а осколочные снаряды - страшная штука, особенно когда ими лупят толковые наводчики. Уж это-то артиллеристы знали точно и на своей шкуре.

Разбираться до конца и ходить за трофеями Афанасьев не дал, как только увидел, что колонна уничтожена, так сразу скомандовал отход, орудия пристегнули к тягачам и мигом унесли ноги.

Бондарь прекрасно понимал, что скорее всего уничтожен авангард, если не вообще разведка. Но теперь у немцев пойдет голая потеря времени - на изменившиеся условия они должны отреагировать, принять меры по уничтожении засады, а это все время и - учитывая. что гнездышко опустело - впустую потерянное время. И все, что немцы сейчас предпримут - будет без толку. им в голову не придет послать мотоцикл с храбрым идиотом, нет, они все сделают основательно, вплоть до вызова авиации. Что дало бы отличные результаты, будь тут другой офицер, а не Афанасьев.

Везло ему, чертяке. Не иначе за него бабка ворожила а, может, и не одна. Когда огрызки, оставшиеся от ИПТАПа поставили в резерв, за пехоту, зарывшуюся в землю по макушку, а то и глубже, любопытный Бондарь намекнул на это, когда офицеры после хорошего обеда перекуривали в тенечке.

- Человек, которому повезло, — это человек, который сделал то, что другие только собирались сделать. Сказано умным мужчиной - благодушно ответил капитан, выпуская струйкой дым.

- То есть удачи - нет? - удивился Бондарь.

- Почему нет. Вполне материальная вещь. Сложение многих факторов и элементов. Так то все тут сидящие - везунчики, невезучих после первого боя хоронят. Только ты путаешь грамотное ведение боя с математическими случайностями. Это - разные вещи - иронично глянул на интересующегося комвзвода умный комбатареи.

- Вот тут не понял - сообщил сидевший рядом парень со шрамом через все лицо.

- То, что в тебя не попал осколок или пуля - в достаточной степени случайность, хотя траектория их вполне состоит из нескольких исходных данных. Тут говорить об удаче можно, любой повоевавший тебе расскажет массу случаев, когда осколок угодил в котелок с кашей, или соседа убило, а его - нет, или влетело в сантиметре от головы. При всем том закономерность имеется - как немец выстрелил, как повлияли на полет снаряда метеоусловия, как химическая реакция горения взрывчатки пошла и как порвало на осколки корпус снаряда с их последующими траекториями - все вполне закономерно и подчиняется железным законам физики, химии и геометрии. Просто одному досталось оказаться на пути разлета, а другой не оказался в этом сплетении формул и законов. Но ничего сверхъестественного и тут нет. Ты следуешь из пункта А в пункт Б, осколок номер тысяча следует из пункта Ц в пункт Д - и вся проблема в том пересекаются ли траектории движений. Детская задачка, для школьника.

А вот организовать бой как следует - тут требуется знания и организаторский талант. Это же командная игра, как любят говорить наши неторопливые союзнички.

- Прямо футбол! - хмыкнул Бондарь, любивший до войны погонять на досуге мячик.

- Да, можно и так сказать. Гол забивает один, а на это работает вся команда. И при том противника надо превзойти. Это и искусство и работа. В войне так же. Понять, как враг будет действовать и заставить его пойти туда и делать то, что выгодно тебе. Вот когда ты заигрывал с немцами - обратил внимание как комполка батареи выставил? - прищурился капитан.

- Там была узость. Дефиле. Сзади за вами ставок был, тыл прикрывал - стал вспоминать старлей.

- Верно. А еще что?

- Развернуться фронтом им было в вашу сторону неудобно, да и место для узла обороны не удачное, а там, где я стоял - как раз вполне подходило... - напряг свой разум как на экзамене комвзода.

- И это верно, молодец, глазастый. А еще немцы по броду форсировали речку перед нами, потому и шли двумя колоннами, медленно, а остальная публика за бродом толпилась, на подмогу прискакать не получалось. Хотя авиацию успели вызвать.

- Когда? - удивился Бондарь, никаких самолетов не заметивший.

- А тебя тогда уже и танки накрыли, потому, наверное, не заметил в общем шуме.

Старлей вспомнил чертов бой и поежился. Немудрено, что не заметил. И да - еще и самолетов только не хватало.

- Вот и смотри. А еще учти, что район был пристрелян и брод наши накрыли дальнобои. А еще учти, что немцам за эти дни везде минные поля уже мерещятся, что тоже сильно остужает смелость - и получается, что все одно к одному - а три десятка бронезверей они потеряли меньше, чем за десять минут. Потому как изначально все грамотно было продумано.

- Нам позволяют инициативу проявлять. Поставили бы в линию обороны - и стой насмерть, безо всяких - проворчал шрамоносец.

- Потому и позволяют, что мы справимся и с такой задачей. Стоять-то проще, от сих до сих, думать не надо, все уже за тебя решили... А так разница невелика между нами или теми же пехотинцами - только для пехтуры каждый бугорок малый важен, а у нас масштаб пошире. Но тоже все учитывать надо. И обращать себе на пользу... - задумчиво сказал капитан.

- А как идея пришла насчет деревьев между станин? - полюбопытствовал Бондарь, внутренне согласившийся со сказанным - довелось за время службы и танкистом быть и в пехоте колобродить и да - толковый танковый командир учтет все складочки местности, ровно как и грамотный пехотинец, любая пустяковая ложбинка может ход боя поменять кардинально.

- Поговори с Лупповым, спроси его, как они мост защищали вдвоем на остове старого танка. Глядишь и тебе тоже что в голову придет полезное. Главное - мотать все на ус и делать правильные выводы... А воздух какой чистый сегодня - вдруг удивился капитан.

- Воздух, как воздух - удивился парень со шрамом.

Бондарь чуть не ляпнул, что вообще - то дымком тянет с кухни, потом чуть не ляпнул, что второй комвзвода со своим покуроченным носом не чует запахов, наверное. Вовремя успел понять, что сослуживца просто обидит, он же не сам себе нос крутил, а воздух - впервые за последние дни - без порохового угара, без толового горького привкуса, висящей пыли и выхлопных газов.

- Вот был я до войны в Сухумском ботаническом саду - вот там деревья... И воздух. После войны надо будет съездить, красиво там - неожиданно заявил Афанасьев. Командиры взводов удивленно посмотрели на размечтавшееся начальство и промолчали. Зато Бондарь увидел наводчика Васю, поспешавшего мыть котелки и приказал ему вызвать красноармейца Луппова.

Тот появился аккурат, когда уже офицеры собрались из тенька вылезать. Очень аккуратный, всегда спокойный и какой-то весь надежный, как и полагается главе семьи с тремя детьми, настрогал перед войной еще. Взрослый боец, солидный.

- Товарищ капитан, рядовой Луппов по вашему приказанию явился - хоть и по уставу, но как-то очень по-домашнему отрапортовал. Видно было, что боец сыт, немножко осоловел от еды и жары, но службу знает, свое состояние не показывает, да и доложился старшему из сидящих.

- Располагайтесь, товарищ Луппов. Расскажите взводным, как мост обороняли, ну - то, что мне рассказывали. И протянул севшему перед ними свой серебряный портсигар, полученный на майские праздники 1941 года за отличную стрельбу. Рядовой не чинясь выбрал себе папиросу, но курить не стал, устроил ее за ухом, чтоб не помять.

Если боец и удивился этой просьбе, то никак не показал, а не спеша доложил:

- Так ничего особого и не было. На следующий день после начала войны нас - меня и сержанта Гвоздева, назначили расчетом бронированной огневой точки. Задача - прикрывать мост через речку Друть. Притащили туда доставленный для УРа древний танк, в котором единственная ценность - нормальная сорокопятка, да пулемет авиационный с мешком под гильзы. Снарядов и патронов, правду сказать, можно было забрать сколько влезет, мы и забрали, карман не трет.

- Какой танк? - уточнил Бондарь, который как бы войну начал танкистом, хотя и формально, потому как в его дивизии боеспособных танков было ровно один старый БТ и ему в экипаж попасть не довелось.

- Не могу знать, товарищ старший лейтенант. Броня на заклепках, люк механика-водителя заварен, мотора нет, через моторное отделение мы и залезали.

- А шасси? Гусеницы какие, колеса? - показал свою осведомленность старлей. И тут же оказалось, что зря.

- Не было ни гусениц, ни колес, коробка с башней и все. Мы как капонир вырыли, так его туда трактором волоком притянули.

- А люк на башне - грибком таким? - не отступился Бондарь.

- Нет, двумя створками, по половинке открывались.

- Т-26 ранний! - уверенно сказал бывший танкист.

Форсануть не получилось, комбат тут же походя поставил его на место, спокойно заявив, что это и старый Т-18 мог быть и даже МС-1, слыхал он, что переоборудовали и на них артиллерию. И люки меняли, так что отсутствие приметного грибка на башне о марке танка ничего не говорит. Пришлось замять для ясности, тем более, что собственно никакого значения не было - останки какого древнего железного чудища были закопаны в землю у моста.

- Хорошая была служба, спокойная. Особенно поначалу. И Гвоздев - хороший мужик был, обстоятельный. Кто ж знал, что немцы так быстро попрут. Мы уже с местными познакомились, паре теток с огородами помогали, нам за это молоко парное давали, но все это не в ущерб службе, не малые дети - при танке один все время бдит, второй - неподалеку. Начальство поначалу не донимало, носилось как угорелое, оборону создавали. Потом вдруг вестовой - с приказом обеспечить маскировку. А ни машины не дали, ни чего другого, дескать - сами сообразите. Гвоздев к местным пошел, договорился за табачок да то се с соседом. И потом в несколько ходок на телеге десяток деревьев привезли настоящих, какие можно было привезти на телеге. Мы их и врыли вокруг БОТа. Сразу тенек, как в настоящей роще.

- Основательный сержант, однако, баобабы притащил - хмыкнул взводный со шрамом недоверчиво.

- Это да, все серьезно у него было. Не эти, как вы стояли и не строевой лес, но так дерева - не крупный подтоварник с ветками. Потом как листва завянет - мы бы их долой, поменяли, а дедку этому дрова бы на зиму. Березовые - они самые лучшие, так что все продумано было. Еще бы и напилили и наколоть помогли. Но листва завять не успела, немцы приперлись. Сначала впереди забабахало - там две в паре километров пушки - гаубицы стояли, увезти их не успели, тяжелые они, две 152 миллиметровки, пальба такая пошла, что держись. остальные-то ихние уже в поселке были от нас справа, а эти видно прикрытием оставили, а может и тягачей не хватало. В общем уцелевшие после боя артиллеристы успели со своими ранеными через мост перебраться пешим строем и без матчасти уже. Мало их осталось, хотя и горело там что-то хорошо, нам-то видно отлично, небо голубое, а там такие бензиновые костры, что ясно - либо танки, либо машины.

- А вскоре и немцы пожаловали... - хмыкнул Бондарь, с неудовольствием вспоминая чертов первый год войны.

- Так точно. Хорошо с вечера прошлого отступавшие десантники оборону заняли, хоть и мало их - а с пехотным наполнением и доту проще. Их старший лейтенант знакомиться пришел, посмотрел все, порадовался. Это, говорит, просто замечательно, что тут целый танковый корпус нам в поддержку выставлен, вот уж точно - враг не пройдет! Повезло, говорит, невиданно, привалило счастье! Мы-то сначала не сообразили, что шутит, шелапутные они, десантники-то...

- Им положено быть лихими и сорви головами, таких туда и подбирают - кивнул Афанасьев, посмеиваясь. Видно было, что не на пустом месте такие слова сказаны.

- Так точно. Но смелые ребята были, отчаянные. А скоро и за нас взялись, прилетели эти крылатые твари, отбомбились. По нам не попало, а вот тяжелой артиллерии, что в поселке стояла - отвесили, как из мешка и по десантерам накидали и отстрелялись, сверху их окопы - как на ладошке. А там и пыль не осела, а уже пара танков и три грузовика полным ходом на мост примчались, рассчитывали, наверное, что успеют проскочить и на ошеломленных высыпаться, пока наши от бомбежки в себя не пришли.

- Да, они так любили тогда делать, еще с них спесь не сбили - кивнул парень со шрамом.

- Так точно. Только мы-то не пострадали, хоть и рядом рвалось и выло, а не по нам все же...

- Большая разница. Я бы даже сказал - кардинальное отличие - грустно усмехнулся Бондарь. Он, как и другие офицеры на своей шкуре знал - каково оно после обстрела или бомбежки, даже если и не контузило всерьез и не ранило.

- Гвоздев как на иголках сидел, а потом вдруг успокоился – я понял, Шульцы к мосту подъехали.

– Кто? – недоуменно переспросил Бондарь.

– Шульцы. Ну… гитлеровцы.

– Необычно как-то.

– Это еще с сентября 41-го пошло, – неторопливо начал рассказывать Луппов. – Сходили в полку разведчики на выход, да так удачно, что двух языков притащили – унтера и рядового. И оказались оба Шульцы, только один был Фриц Шульц, а второй – Ганс Шульц.

– Пулю льешь! – не выдержал Бондарь.

– Зачем обижаете, товарищ старший лейтенант? Так и есть. Командир потом долго смеялся. А мы, после его фразы «Этих шульцев – в штаб дивизии!», так и начали всех немцев звать…

Офицеры тихо посмеялись, а Афанасьев сказал:

– Продолжайте, товарищ Луппов. Что там дальше на мосту?

– Да. Так вот – шульцы на мост вылезли. А потом как жахнуло! Я до того в пушечном расчете уже был, знал, что выстрел вблизи – как хорошая затрещина, но тут в танке этом тесном еще громче вышло. Ну, мое дело – снаряды подавать, я их и подавал с такой скоростью, что куда там зенитному автомату!

- Так уж и автомат – усмехнулся парень с исковерканным лицом.

- Если и не автомат, то уж всяко близко, я же прекрасно понимал, что если не остановит сержант колонну на мосту, то жить нам недолго. Потому – старался не за страх, а за совесть - возразил боец.

- Раз живой – то, значит – остановил? – подначил его Бондарь. Ему все же было непонятно – к чему капитан устроил заслушивание этого пожилого, опрятного бойца. Даже в нормальном орудийном расчете никто толком поле боя не видит, кроме, разве, наводчика, да и тот глядит в узкую дудку прицела и туда, куда командир расчета велел. А заряжающий – да ничерта заряжающий не видит, кроме снарядов, да открытого казенника орудия, куда эти снаряды надо кидать быстро, точно и аккуратно. Красноармеец посмотрел на годящегося ему почти в сыновья юнца и серьезно ответил:

- Да. Стреляли мы как очередью, потом Гвоздев кричит, чтоб я осколочные подавал, пошли ОФСы, еще добавили с десяток. Я его спрашиваю, дескать – что там, а он начал башенкой вертеть. Мне ж не видно ничерта, но и высовываться никакого желания – грохотало вокруг солидно, по башне несколько раз брякнуло всерьез. Только заменил стреляные гильзы на снаряды – опять пальбу сержант устроил, дышать нечем, уши уже не слышат ничего, он мне по-танковому уже показывает – если кулак, то я ему бронебойный даю, если растопыренную пятерню – то осколочный. Потом потише стало, мы оба давай гильзы стреляные вон выкидывать и боезапас таскать – у нас там была рядом земляночка выкопана и самим поспать и боеприпасы опять же сложили. На мосту – успел глянуть – головной танк стоит наперекосяк, дорогу перекрыл, от грузовиков осталась куча хлама, второй не сразу углядел – а он видно задним ходом попытался выскочить, свои же автомашины разнес, но Гвоздев ему уйти не дал. Еще, помню, удивился, что не горит там на мосту ничего. Дымок такой серый есть, а огня – нет.

Потом нас минами накрыли, Шульцы еще танк подогнали, хотели им завал на мосту растащить, или второй танк эвакуировать, Гвоздев и его остановил. Потом мы лупили по опушке леса, благо снарядов у нас было полно.

- Далеко ваш БОТ от моста стоял? – деловито спросил Бондарь.

- 376 метров от ближнего конца и 401 до дальнего. Мы ж все померяли и шагами и веревкой с узелками.

- И ни разу по вам не влепили?

- Потом я посмотрел – они почему-то дедов сарай с дровами долбили. Одни щепки остались. По нам только пули и осколки прилетели. Мы дерева-то поставили между нами и рекой, а сами били в бок. Гвоздев говорил – финны так доты свои устроили, сбоку они стреляли, называл такое кулисным огнем. А были бы у них амбразуры спереди – так наши бы их мигом обнаружили и подавили. Вот и мы тоже вбок били. Потом-то сержант мне растолковал, что как первый танк встал, так Шульцы из грузовиков попрыгали, попытались атаковать, из-под вставшего танка сразу пулеметчики заработали, но их десантеры прижали огнем, да и сержант осколочными припек. Начал бить по каткам – пулемет и заткнулся.

- Так, понятно, а потом?

- Через несколько часов стало легче – прибыла батарея сорокопяток на конной тяге, да саперы с толом. Гвоздев еще успел поджечь бронетранспортер и по машинам достал на опушке, вылезли они сгоряча. Потом-то стало легче, как подмога подошла. Мы огнем саперов прикрыли, они быстро управились – и взлетел мост этот на воздух тут же и затихло. Что на нем было – в реку ссыпалось. Шульцы сразу же огонь прекратили, отступились. А нам на следующий день приказ – тоже отступать.

- Обошли, полагаю? - уверенно и утвердительно спросил Бондарь. Слишком уж характерная была ситуация в начале войны.

- Друть – река длинная. А тогда Шульцы мобильные были, сами знаете. Не получилось тут – сунутся там, а там не выйдет – в третьем месте попробуют. И где-нибудь да дырку найдут, пролезут и пошло – поехало.

- Бросили, значит, свой БОТ?

- Оставили по приказу – строго ответил Луппов, не приняв шутливого тона.

- Ваше начальство поспело?

- Никак нет. Старший начальник приказал согласно Уставу – командир гаубичного дивизиона. Очень он был рад, что Шульцы до его железяк не добрались. Мы затвор и прицел с пушки сняли, а у пулемета ствол и так погнуло, мы и не заметили – когда. Бестолковый пулемет был, если честно – только для турели годен, приклада нет, только две рукоятки, так - то тащить его с собой резона никакого. И боеприпасы наши пригодились – у десантников после боя патронов осталось по горстке, да и сорокопятки были с пустыми уже передками. Этот командир гаубичников на радостях даже пообещал нас с Гвоздевым к ордену представить, так при всех и сказал…

- Забыл, судя по тому, что мы сейчас на вас орденов не наблюдаем? – усмехнулся криворотый.

- Кто же его знает – философически пожал плечами боец: - Мы же не его бойцы, а по команде получается сложность для награждения чужих. Нас забрал командир батареи сорокопяток, очень ему понравилось, как мы с Гвоздевым там железо побили на мосту. Жаль, конечно, что орден не получили, да все жалеть – никакой жалелки не хватит. Живы остались, победили – уже хорошо.

- Да, вышел бы приказ о финансовом поощрении пораньше – получили бы вы вознаграждение за побитые танки. Гвоздев этот аж 1500, а вы 600 рубликов – заметил любивший счет деньгам комвзвода со шрамом.

- Что ж поделать, до приказа поспели. Не откладывать же было – грустно усмехнулся боец и Бондарь почувствовал себя неловко – конечно этому почти сорокалетнему старику деньги бы пригодились, семья в тылу – дело расходное, тяжко там сейчас. Видно и капитан это почувствовал, заметил негромко:

- Не за деньги воюем. Спасибо, товарищ Луппов, можете быть свободны!

- Есть – отозвался боец и с достоинством пошел по своим делам, размышляя - с чего это офицеры заинтересовались давно бывшим делом?

- Теперь понятно, с чего решил деревья использовать для маскировки? – деловым тоном осведомился у подчиненных командир батареи.

- Да, теперь понятно. Для пушки места надо много, отлично это все знают, что и сектор обстрела должен быть открыт, а тут все не по правилам было, вот и долбили немцы по сараю, не могли понять, что прямо на огневой позиции такие дерева воткнуты. С нами тоже к слову получилось удачно – изложил понятое Бондарь.

- Делайте вывод. Слушайте, что выжившие старослужащие говорят, часто полезное там есть, в байках и рассказах…

- Это как золото мыть – сколько всякой ерунды попутно будет – недовольно возразил парень со шрамом через лицо.

- Да, хлопотное дело – золото мыть. Однако – все моют, как только возможность есть. Так что – не ленитесь. А сейчас надо бы чаю попить, думаю, что наши чмошники получили по шапке за пресную еду, которой нас месяц пичкали и теперь устроили нам кавказскую кухню за все прошедшие недохватки с приправами. Переперчили они гуляш, определенно, за все прошедшие страданья. И лаврового листа положили щедро – древним грекам на полвенка бы хватило, столько из котелка повытягивал. Кто чай будет? – спросил, сменив тему и не напирая более на нравоучения Афанасьев.

Бондарь поморщился. Он чай не любил и пить не привык, странное дело – любить вареную траву. Понятно же любому, что узвар, сладкий фруктовый компот, куда полезнее организму и здоровью.

- Ясно, Артист плебейский чай пить не будет, подождет, когда шампаньское подвезут – привычно съехидничал комвзвода со шрамом.

- Вот не надо тут язву язвить. Буду, конечно, во рту печет от этого гуляша, куда денешься. А шампанское сроду не пил, слыхал – сплошные пузыри, как в газировке. На кой черт такое вино? Баловство одно, девушкам разве впору – заворчал раздосадованный Бондарь. Как все молодые люди он очень серьезно и ревностно относился к своему реноме и всякие насмешки ему не нравились категорически.

- С кем поведешься - с тем и надерешься - хохотнул Афанасьев. И, как всегда удивил - оказалось и чай готов и его ординарец, хроменький боец с иконописным личиком, совершенно не соответствовавшим тому, что был этот ангелочек ушлым пройдохой и на ходу подметки резал, уже ловко притащил самовар, чашки, колотый сахар и печенье из офицерского доппайка. Сахар примирил Бондаря с дурацким чаем, любил старший лейтенант сладкое и готов даже был простить этому странному пойлу присутствие на столе. А вот парень со шрамом через лицо любил именно сам чай и пил его как принято на Северах - первые двадцать стаканов вприглядку, а потом остальные тридцать - вприкуску, да с полотенцем - утиральником. Капитан Афанасьев не такой был рьяный чаехлеб, аккурат посередке между олицетворением двух крайностей, которыми были его комвзвода.

- А на Кавказе вся еда такая перченая - светски вел застольную беседу много повидавший капитан, побывавший даже в каком-то Сухуме.

- Делать им нечего, так перчить - пробурчал Бондарь. Нет, бесспорно, перец кушанья улучшает, но всему же надо знать меру! Во рту после гуляша и впрямь как костер запалили.

- Южане вообще перчат много. Слыхал у испанцев всяких и прочих так принято. Глистов там много, вот так и лечатся - продолжил потрясать эрудицией капитан.

- Руки бы лучше мыли, балбесы.

- Это да, оно правильнее. А вы из того, что боец рассказал какой вывод сделали?

- Дык про деревья и маскировку. А что еще-то? - удивился Бондарь.

- И все?

- Ну да. А вы что заметили?

- Только то, что немцы сделали последнюю ставку неправильную и войну они уже проиграли - с улыбочкой огорошил Афанасьев, разгладив жидковатые усишки, которые пытался отрастить как у комбрига, но по молодому возрасту они росли не так мощно. Впрочем для своих комвзводов, которые были младше его на четыре года, он уже был весьма взрослым человеком, почти старцем. Да и сам он ощущал эту разницу в годах если и не как пропасть, то уж точно, как весьма высокую преграду которую юные щенята с тремя звездочками на погоне преодолеть не могли.

- Войну они, конечно, проиграют. Это любой замполит скажет. А вы что такое заметили?

- Вы же артиллеристы, подумайте немного, все перед глазами.

Командиры взводов, мальчишки, во власти которых в начале боев было по тридцать взрослых здоровых мужчин и по две серьезных машины для убийства - точных, легких для своей мощи и убойных пушки - переглянулись, остро вспомнив экзамены и связанные с их сдачей волнения. Капитан поглядывал поверх чашки, прихлебывая крепко заваренный иван-чай, который хорошо готовил повар из новгородских.

Бондарь тоскливо глянул на свого приятеля. Неспроста весь этот чай, за каждый витамин чертов Афанасьев душу вытянет. Хотя все это сейчас было неприятно, но задним умом, которым он был крепок, старлей понимал, что увы - учиться у капитана, в том числе и думать и все подсчитывать - надо. Особенно если сам хочешь быть капитаном. А Бондарь - хотел. И майором бы тоже неплохо. Как сказал его земляк, меняя треугольнички старшего сержанта на погоны с желтой ленточкой: " Хохол без чина всё равно что справка без печати!" Ну да, амбиции. И что с того? Нормально для мужчины.

- Танки они стали делать тяжелые и сверхтяжелые - наконец сказал чаехлеб. Он заботливо отставил в сторону блюдечко с чаем, чтобы не мешало думать. Бондарь сильно удивился, когда увидел в начале чаепития, как растрогано изменилось покалеченное лицо комвзвода - раз, когда тот обнаружил, что к чаю ему дали не только чашку, но и блюдечко. И вроде - кремень парень. Странные они, северяне.

- И? - подначил капитан.

- Значит скорость передвижения ниже. И так, как раньше соваться во все дыры быстрее, чем наши эти бы дыры прикрывали, они просто не поспеют - осторожно, словно по тонкому ледку идя, продолжил парень со шрамом.

- И? - поощряюще кивнул Афанасьев.

- Значит теряют они инициативу. А как получилось здесь - бить даже этих тяжеловесов можно. Мы на грузовиках успевали их опередить. Теперь их очередь - не поспевать нигде.

- Умница - без иронии кивнул Бондарь. Капитан улыбнулся и подтвердил:

- Верно сказал. Это называется потерей боевой инициативы, а толку на поле от этих стальных монстров будет мало, если их нельзя быстро перебросить на другое направление. Ни эвакуироваться толком, ни прикрыть угрожаемый участок. Я тут на досуге прикинул - и не понял, как немцы перевозят свои "Тигры". Не стыкуется ширина шасси с их грузовыми платформами, больше танк, чем платформа, а такое недопустимо при перевозке, неустойчиво очень при поворотах. "Пантеры" тоже не габаритны, но там не так страшно. Думаю, что либо под них, под кошаков этих особые платформы стали выпускать, либо еще что умудрили.

- Это-то вы откуда знаете? - искренне удивился Бондарь.

- У меня - отец - железнодорожник, да и глаза держу открытыми. Ты что, не видал немецкие вагоны и платформы?

- Видел, но мне и в голову не приходило их мерять - признал старший лейтенант.

- Вот, а надо, чтобы ты любые знания о противнике собирал. Это не я придумал, это мой дальний предок генералиссимусу Кутузову подковы принес, которые с французских палых лошадей снял. И порадовал начальство тем, что ясно видно стало - как морозцы ударят, так французская кавалерия и артиллерия и закончатся коровами на льду, без зимних гребней подковки-то были. Так что у нас это семейное. И мой отец, к слову, тоже такой же, сразу сказал - что не получится у немцев Москву взять, а всего-то заметки были в газете, что у немцев нет зимней одежки и обувки. И продвигались гитлеровские панцергренадеры медленнее, чем гренадеры наполеоновские.

- Все равно не понимаю, какая связь с танками и платформами - уперся старлей.

Афанасьев испытующе глянул на подчиненных и понизив голос сказал:

- Слыхал от одной сволочи в бане, не видел кто сказал, мыло в глаза попало, что наших в прошлом году под Харьковом фрицы обхитрили. Наши знали, где танковые дивизии у фрицев и там были готовы их встретить во всеоружии.

- Как мы сейчас...

- Именно. А фрицы свои танковые части быстренько погрузили на поезда и по рокадным дорогам моментально перекинули на другую сторону Барвенковского выступа. Где их наши никак не ждали. И врезали, сманеврировав. Так, что затормозить их удалось уже под Сталинградом.

- Мобильность, война моторов - буркнул чаехлеб.

- Именно. Только это разные вещи – как на обычную грузовую платформу закатить "треху" или "четверку" прекрасно представляю, а как "Тигра" - не пойму. Это значит - проблемы с их транспортировкой большие. Их ставка сейчас - буром переть. А как вышло - сами видите, не маленькие.

- Нам тоже досталось - опять буркнул чаехлеб.

- Эх, товарищи старшие лейтенанты! Вроде боевые офицеры, а словно курсанты первогодки. Шире смотрите, увеличивайте свой кругозор. Потери - это да. Только ведь тут дело в другом - ну - ка, мы тут устроили оборону, стратегически говоря - задача была немцев остановить. У фрицев задача была тоже хрестоматийная - оборону пробить и устроить нам громадный котел чтобы опять отправиться путешествовать по нашей стране по сто километров в день. Теперь вопрос - у кого получилось? А?

- У нас, конечно. Мы - устояли - сказал ворчун и тут же смутился, ненужно получилось по-газетному как-то, выспренно и патетически .

- Пафосно, но точно - усмехнулся капитан. И серьезнее сказал, как гвозди вбил: "Вы просто прикиньте на пальцах, что тот же "Тигр" сложнее, чем любая техника у нас в полку, а очень качественной стали на этот один танк ушло поболе, чем на весь наш полк, включая все имущество оптом: пушки, грузовики, полковые кухни и личный пистолет командира полка. А мы таких "Тигров" несколько штук убили, шесть - точно, а скорее и побольше, да не считая всякого металлического зверья. Потому, пока говорить по потерям рано, кто кому хвоста накрутил видно будет, когда вперед пойдем, вот тогда потери станут понятнее. И, между нами - мы вперед пойдем скоро. И, судя по тому, как немцы тут опилюлились - погоним их быстро.

- Тогда надо бы на моей пушке колеса поменять - посекло осколками, гусматик торчит. На первом же серьезном марше как бы резина не загорелась - напомнил Бондарь. Он отлично помнил общее удивление, когда оказалось, что орудия с такими вот шинами, залитыми резиновой смесью, густеющей на воздухе, удобной в бою, очень легко во время быстрого марша ясным огнем горят, когда поврежденное такое колесо нагреется от неравномерности нагрузки во время марша. Очень это было для всех неожиданно, когда у трех пушек запылала резина. В ночной темноте огненные колеса выглядели невиданно, потушить получилось не сразу.

- Поменяем. Слыхал, что пополнение уже идет. Сейчас последние судороги у вермахта кончатся - и попрем их на запад.

Неожиданно обычно сдержанный капитан заржал, как конь, даже и сам тому удивившись. Подчиненные молча уставились на веселящееся начальство.

- Воспоминание детства. К нам пришел в гости отца сослуживец с сыном и женой. Мама к их приходу голубцов наделала. Очень вкусные получились. Такие вкусные, что малец этот вместе с голубцом и ниточку проглотил...

- Какую ниточку? - удивились, переглянувшись, старлеи.

Ответно изумившийся Афанасьев пояснил, что ниточками, разумеется, порядочные хозяйки обвязывают каждый голубец, чтоб не развалился, а когда кушаешь - тогда ниточку снимаешь - и голубец целый.

- Эк, напридумывали. Ну и развалится если - так не страшно, в животе все перемешивается - не понял хитромудрости кулинарной Бондарь и чаехлеб в кои веки согласно кивнул. Капитан не стал спорить, глянул немножко свысока на примитивов, плохо понимающих в тонком искусстве приготовления еды и продолжил:

- Такой спектакль этот малой устроил - куда там Станиславскому! И истерику закатил, по полу катался, визжал и умирал прямо, взрослые растерялись - не знали что делать. Мне зато никто не мешал пару лишних голубцов съесть... Так вот я к чему вспомнил. Представил себе, как Гитлеру его холуи будут докладывать, что летняя компания 1943 года провалилась с треском, что новые танки себя не оправдали и все плохо. И тут же эту детскую стародавнюю истерику вспомнил, ничего другого фюреру немецкого народа не остается, как визжать и по полу кататься - капитан снова жизнерадостно заржал и его подчиненные представив себе катающегося по полу своего кабинета Гитлера с секундным замедлением тоже захохотали. Не из подобострастия - а просто потому, что были живы, молоды и обладали отличным воображением. А Бондарь еще ухитрился пожалеть, что повара в армии не готовят маминых голубцов.

Читать книгу