Индокитай.
Французский Тонкин.
Близ устья Красной реки
- Если не секрет, мсье Ренар - почему вы отказались от водорода? Помнится, когда вы отстаивали свой проект перед господами из Военного Министерства, вы упоминали, что аэростату придётся действовать в районах, примыкающих к побережью Тонкинского залива с одной стороны, и ограниченного всхолмьями и невысокими горными хребтами с другой. В подобной местности нередки сильные и постоянно изменяющие направления воздушные течения – а значит, способность аэростата управляться, а так же возможно меньший размер баллона будет иметь решающее значение, не так ли?
Двое мужчин беседовали они на краю широкой поляны, над которой на высоте в десять футов колыхалось в воздухе в десятке футов над грунтом огромное веретено – несущий баллон управляемого аэростата, технической новинки, на которую армия Третьей Республики возлагала немалые надежды в борьбе с назойливыми, как москиты, и такими же неистребимыми аннамитскими партизанами. Аэростат - специалисты предпочитали менее привычное наименование, лишь недавно вошедшее в оборот, «дирижабль» - был доставлен из Франции с последним транспортом – и вот теперь его спешно приводили в рабочее состояние.
Сам создатель воздушного корабля и был одним из говоривших – среднего роста, плотный мужчина с простоватой круглой физиономией. Одет он был в гражданское платье – высокие шнурованные башмаки с жёсткими крагами, кожаная куртка, полотняные бриджи. Свой головной убор – почти обязательный в этих краях тропический пробковый шлем с прикреплённой к нему вуалью от москитов, он держал в руках, заложив их за спину.
- Да, разумеется, мой капитан, кубический метр водорода способен поднять килограмм с четвертью полезной нагрузки, тогда как светильный газ – вдвое меньше, от четырёхсот до шестисот граммов. И это, конечно, сказывается на объёме несущего баллона и, как следствие – на эффекте парусности при даже самом слабом боковом ветре. Но с другой стороны - если заполнять баллон водородом, понадобится не менее шести тонн концентрированной серной кислоты и пяти - железных стружек, и это не считая громоздкого оборудования для получения газа, охлаждения и очистки от вредных примесей вроде мышьяковистого водорода! Вместе это составит четыре большие, два метра в диаметре и два с половиной в высоту, железные бочки, выложенные изнутри свинцом - и их пришлось бы доставлять по частям и собирать на месте! Кроме того, нужно не меньше полусотни сорокавёдерных железных бочек, чаны, лужёные соединительные трубы и много ещё чего... Да и сам процесс получения водорода далеко не прост: те же американцы во время своей Гражданской войны изрядно с ним намучились, пока не решились перейти на светильный газ. За каждым из привязных аэростатов приходилось таскать целый обоз из трёх дюжин пароконных фургонов и повозок, в сумме не меньше пятнадцати метрических тонн разнообразных грузов! А теперь представьте, каково было бы перемещать это в этих проклятых богом джунглях, выгружать на болотистые берега рек! А крайняя взрывоопасность водорода, которая может послужить прямым приглашением аннамитским повстанцам для диверсии!
- Ну, положим, об опасных свойствах водорода здешние желтолицые дикари понятия не имеют. - пожал плечами собеседник Ренара. – Но, пожалуй, вы меня убедили – хотя и со светильным газом возни тоже хватает.
И всё же, с процессом промышленного получения водорода не сравнить. – не сдавался воздухоплаватель. - Я сам усовершенствовал оборудование для передвижного газодобывательного завода, сделал его намного легче и меньше размерами. Действует это, чтобы вы знали, так: водяной пар пропускается в перегонном кубе над раскаленным добела коксом, в результате образуется смесь оксида углерода с водородом, которую и называют "водяным газом". Он легче светильного газа – один кубический метр поднимает до восьмисот граммов полезной нагрузки.
Собеседник Ренара слушал и кивал – по выражению лица было ясно, что он вполне понимает объяснения. На мундире его имелись знаки различия артиллериста, а так же значок выпускника Инженерной Школы, приколотый к правой стороне груди – а это учебное заведение с самого начала века исправно снабжало французскую армию артиллеристами и военными инженерами.
Традиционно артиллерия считалась самым «научным» их всех родов войск, так что неудивительно, что все технические новинки находили применение именно здесь. В полной мере это относилось и к воздухоплавательным средствам – привязные и обычные аэростаты широко использовались ещё во время франко-прусской войны для разведки и наблюдения за позициями неприятеля, а так же для корректировки огня артиллерии на особо дальних дистанциях. Подразделение, оснащённое подобными привязными аэростатами – четыре привязных аэростата, полсотни солдат, три офицера, дюжину техников и всё необходимое (и, надо отметить, весьма громоздкое) оборудование – было оправлено в Индокитай, и уже успело принять участие в действиях против повстанцев-аннамитов и войск Империи Цинь. И вот теперь высокие чины в Париже решили, что пришла пора внедрить в военный обиход очередной дар технического прогресса – управляемый аэростат, способный не просто подниматься в воздух и плыть по воле ветра, а выбирать и произвольно изменять направление полёта, отдаляясь от точки вылета на несколько десятков миль.
Воздухоплавательное хозяйство Ренара было развёрнуто тут же, на краю поляны, на которой готовился к вылету дирижабль. Посмотреть тут было на что: на краю поляны попыхивали паром и угольным дымом трубы передвижного газодобывательного завода; пульсировали под напором газа гуттаперчевые шланги. Оболочка аэростата, заключённая в прочную сеть – офицер знал, что позже к ней будет прикреплена длинная решётчатая гондола, которую сейчас как раз сбирали из стволов бамбука - медленно набухала, покачиваясь на привязи. Два техника, прибывшие из Франции вместе с изобретателем, возились с паровой машиной; десяток солдат под присмотром сержанта-сапёра крепили дополнительные канаты, удерживающие воздушный корабль на грунте.
- Надо бы распорядится выставить дополнительные секреты на отдалении от поляны – скажем, по окружности в полмили радиусом… - сказал офицер. Конечно, светильный газ – это не водород, но и он горит за милую душу. Достаточно одной косоглазой макаке забраться на дерево и удачно пустить горящую стрелу – тут будет настоящий огненный ад!
Офицер знал, что говорил. Год назад ему самому довелось стать свидетелем того, как в считанные секунды сгорел армейский привязной аэростат, наполненный светильным газом. А ведь это произошло в мирной Франции, на учениях, где о дикарях с луками и стрелами, обмотанными подожжённой паклей и слыхом не слыхивали, не то, что в проклятом богом и людьми Тонкине, где только за вчерашний день в окрестностях их «воздухоплавательной базы» изловили трёх аннамитских лазутчиков – и немедленно расстреляли, разумеется… Нет, как хотите, воздухоплавание, конечно, дело полезное, но заниматься посреди этой отвратительной, варварской страны – удовольствие куда ниже среднего. Тут, будь ты хоть самый ярый сторонник прогресса - проклянёшь всё на свете, включая науку и любые технические чудеса конца девятнадцатого века от Рождества Христова…
***
Индокитай.
Где-то в джунглях
северного Аннама.
«…осведомлённый сотрудник Военного Министерства сообщил нашему корреспонденту о готовящейся отправке в Индокитай управляемого аэростата изобретателя Шарля Ренара. Аэростат снабжён электрическим двигателем новейшей, самой передовой в мире конструкции, позволяющим совершать полёты протяжённостью в десятки километров. Напомним, что ранее для участия в Тонкинской экспедиции был отряжена воздухоплавательная команда, укомплектованная привязными аэростатами, превосходно зарекомендовавшая себя на азиатском театре боевых действий…»
Матвей зашуршал бумагой, отыскал титульный лист с заголовком и датой выхода.
- «Ле Монд», издано в Париже месяц назад. - прочёл он. – Вы что, Сергей Ильич, из самого Владивостока её везли?
Они сидели в бамбуковой, крытой пальмовыми листьями хижине, и убогость окружающей обстановки вполне могла бы заставить пожалеть о сравнительно налаженном быте Новой Москвы. Во всяком случае, климат тут уж точно был крайне нездоровый, почти непереносимый для русского человека. Постоянная сырость, жара, тучи летучих, ползучих и даже плавающих кровососов (пиявок в мутных водах реки Красной была уймища), обитающие в траве и на деревьях полчища змей… Всё это, а более того, постоянные желудочные недуги от непривычной пиши и скверной воды очень быстро заставили Матвея с тоской вспоминать о жарком, сухом воздухе Абиссинии, о её песчаных, поросших верблюжьей колючкой и редкими купами деревьев нагорьях. Но ничего не поделать, раз уж занесла нелёгкая в джунгли – приходится как-то привыкать.
- Да, и именно из-за этой вот самой статейки. – сказал Казанков. – очень было интересно, придётся ли увидеть эту диковинку здесь, в Тонкине? Выходит, не наврал автор - вот Регар и прибыл вместе со своей воздухоплавательной машиной.
Он закрыл тетрадку, в которой последние четверть часа вычерчивал карандашом какие-то схемки и помахал ею перед лицом. Москиты одолевали почти невыносимо, и они оба отчаянно завидовали унтеру Игнату Осадчему, которого кровососы почему-то игнорировали напрочь. «У нас в кубанских плавнях комарья тучи. – объяснял казак. – Мы к им с детства привычные, вашсокобродие, да и духа табачного оне не шибко переносят…»
- Тут дальше написано, что Военное министерство Франции выделило инженеру Шарлю Ренару четыре тысячи франков с условием как можно быстрее закончить достройку и испытание аппарата… - сообщил Матвей, ещё раз пробежав глазами статью.
- Похоже, он справился. Вот что значит – настоящий энтузиаст своего дела! Я ведь читал о нём ещё лет десять назад, когда учился в Морском Корпусе. Ренар тогда только что основал Центральный институт военного воздухоплавания в парижском пригороде Шале-Мёдон. Двумя годами позже, в семьдесят девятом, кажется, он добился от казны строительства ангара для оснащения и хранения воздушных шаров и дирижаблей, и с тех пор работает в этом направлении очень плотно. Год назад он совершил несколько успешных полётов на дирижабле с электрическим двигателем, и добивался выделения под этот проект дополнительных средств – об этом тоже писали во французских газетах. Военные тогда положили проект под сукно – но теперь вот, оказывается, проявили интерес. Видимо, до высоких кабинетов в отеле Де Бриан – а там, если вы, Матвей, не запамятовали, располагается Военное Министерство Третьей Республики, - наконец дошло, что мир меняется очень быстро, и далеко не последнюю роль в этом будут играть технические новшества. Вот и решили дать Ренару денег на его изобретение – благо, в области воздухоплавания французы серьёзно обгоняют все прочие нации.
Матвей, впервые в жизни услыхавший о пригороде Шалё-Медон, как и о парижском отеле Де Бриан, виду, тем не менее, не подал. Уж очень не хотелось в очередной раз выглядеть в глазах наставника эдаким деревенщиной, понятия не имеющим о цивилизованной Европе. Казанков же, с лёгкостью угадав эти мысли на лице бывшего гимназиста, сдержал усмешку – глаза б его не видели ту европу вместе с её цивилизацией…
- Понять бы ещё, чем это «новшество» обернётся для нас и наших аннамитских друзей. – пробурчал он, складывая вчетверо газету, и убирая её в матросский, обтянутый просмоленной парусиной сундучок – здесь, в джунглях, сырость мало уступала морской, а, пожалуй, была ещё более всепроникающей, въедливой.
Казанков усмехнулся.
- Думается мне, что пока опасность невелика. Вернее сказать, её нет вовсе - когда ещё лягушатники наладят управляемый аэростат, пока испытают, освоятся с применением новой техники… Так что, друг мой, это вопрос не ближайших дней, а то и не ближайших недель – а вот текущих проблем у нас по самые ноздри. Вот их с вашего позволения и обсудим - только не сейчас, а то мне надо кое-какие дела закончить…
Намёк был более чем прозрачен, и Матвей поспешил откланяться. Дождь на улице, не утихавший уже вторые сутки, вроде бы прекратился, и даже облака понемногу расползались, открывая в прорехах бледно-голубое, совсем какое-то не тропическое небо. Под ногами отчаянно хлюпало – почва в лагере мгновенно превращалась в жидкую грязь, стоило только закапать, и теперь группки аннамитов суетливо носились туда-сюда с охапками тростника и пальмовых листьев, устилая ими дорожки. Матвей не очень понимал, зачем они это делают – подавляющее большинство населения лагеря перемещалось босиком, мало обращая внимания на грязь. Разве что это был своего рода жест вежливости по отношению к гостям из России? Аннамиты на такое вполне способны, он уже успел это заметить…
Из-за ряда круглых, с коническими, подобно аннамитским соломенным шляпам крышами, хижин раздался нестройный залп. Там располагалось стрельбище, и Матвей, которому совершенно нечем было заняться в ближайшие часа полтора, поспешил на звуки. Стрелять он любил, а инструктора из подчинённых Осадчего получились превосходные – недаром они дни напролёт возились с повстанцами, обучая тех основам владения огнестрельным оружием. Это было их слабым местом – аннамиты, прирождённые воины (поневоле станешь такими, если страна считай, полтысячи лет воюет без перерыва!) привыкли обходиться архаичными видами оружия вроде копий, мечей, примитивных арбалетов, стреляющих бамбуковыми стрелками, и даже луков. Зато в бою они были, по словам того же Осадчего, поучаствовавшего вместе с ними в парочке рейдов, абсолютной бесстрашны и столь же безжалостны, с потерями не считались и пощады поверженному врагу не давали. Недаром французские солдаты предпочитали выстрелить себе в рот из винтовки, лишь бы не попасть в плен – все знали, насколько изощрены и по-восточному изобретательны аннамиты в пыточном ремесле, ничуть не уступая в этом своим северным соседям, китайцам.
Это обстоятельство, конечно, не могло радовать россиян, и Казанков даже пытался увещевать новых союзников – пока Осадчий, отведя командира в сторону, не посоветовал ему бросить это безнадёжное занятие. «Оне, аннамиты, иначе не умеют. - объяснял унтер. – Здесь спокон веку так воевали, и они сами, и деды их и пращуры. Да и то сказать – лягушатников сюда никто не звал, вот пусть теперь и не жалятся…»
Особенно хороши были повстанцы-аннамиты в тайных, скрытых действиях в джунглях, демонстрируя непревзойдённое мастерство в устройстве всяческих хитрых ловушек – капканов, потайных ям с кольями, деревянных колод, утыканных бамбуковыми остриями, обрушивающихся подобно маятнику, на идущих по тропе солдат. Кроме того, повстанцы вовсю использовали подземные ходы-норы; узкие, тесные, в которых едва-едва мог протиснуться европеец, эти кротовьи норы позволяли партизанам прятаться при появлении врага и внезапно возникать у него в тылу – чтобы нанести смертельный удар, а потом так же бесследно исчезнуть. Французы, сколько ни старались, ничего не могли противопоставить этой партизанской тактике. Потери их росли день ото дня, вынуждая сидеть в своих укреплённых лагерях, выходя наружу лишь крупными, хорошо вооружёнными отрядами с артиллерией.
Когда Матвей явился на стрельбище, пальба уже прекратилась. Дюжина аннамитов под руководством осадчего расстелила на покрытой тростником земле парусиновые полотнища и, усевшись вокруг на корточки, постигали премудрости сборки-разборки и чистки оружия. Унтер ходил вокруг, то и дело склоняясь, чтобы продемонстрировать ученикам очередную операцию, не забывая при этом подбадривать их оборотами специфической флотской лексики. К удивлению Матвея, аннамиты понимали – улыбались и мелко, как китайские куклы болванчики кивали в ответ, старательно исполняя указания.
Винтовки, с которыми возились аннамиты, были французскими – однозарядные, игольчатые, системы Шасспо, всего лет десять, как снятые с вооружения в армии Третьей Республики. В своё время Матвей под руководством того же Осадчего изучил разные образцы французского армейского вооружения, почитал подброшенные Казанковым брошюрки на эту тему – и знал, что винтовка Шасспо неплохо проявила себя во время франко-прусской войны, продемонстрировав явное преимущество перед прусскими, системы Дрейзе. Теперь же, когда на смену ей пришла новая винтовка Гра – однозарядная, с продольно-скользящим затвором, под металлический патрон (в отличие от прежнего, картонного), - французы отправляли старые винтовки в колонии, вооружая ими «армии» местных царьков.
Именно это и проделывали власти Французской Кохинхины, вооружая аннамитские племена, в лояльности которых были уверены. И напрасно – если судить по тому, где эти винтовки в итоге оказались.
Пострелять на этот раз так и не пришлось – закончив чистку оружия, «курсанты» построились в нестройную колонну и, повинуясь командам Осадчего, покинули стрельбище, старательно шагая в ногу. Было видно, что даже такая жалкая пародия на строевые упражнения даётся им с немалым трудом.
Матвей от нечего делать встал на линию огня, обозначенную невысоким бамбуковым забором (стреляли аннамиты по большей части стоя или с колена, нипочём не желая ложиться на землю, где кишели ядовитые змеи и прочие кусачие гады), вытащил из-за пояса «бульдог» и прицелился в плетёную из тростника мишень. Надо бы обзавестись более серьёзным стволом, подумал он – кургузое изделие бельгийских оружейников годится для города, а здесь стоит раздобыть нечто помощнее. Скажем, револьвер «Галан», с диковинной системой перезарядки, при которой движением укреплённого под стволом рычака револьвер как бы раздвигался, открывая доступ к каморам «пятиместным» барабана. Пара десятков «Галанов», списанных с флотской службы, входила в перечень воинских грузов, доставленных «Манджуром».
Высадка на берег прошла так, как это и планировал Казанков. Транспорт остановился в полумиле от берега; посланная шлюпка произвела промеры глубин, после чего обречённое судно, дав «малый вперёд» выползло на песчаную отмель и там застряло. Проделано это было в прилив, когда уровень воды поднимается до наивысшей отметки, так что снять «Манджур» с песчаной банки представлялось задачей трудновыполнимой. Да это и не входило в планы «гостей» - на берегу их уже поджидал отряд аннамитских повстанцев, и после разгрузки, длившейся меньше суток (помнится, Казанков места себе не находил, всякую минуту ожидая появления на горизонте дыма французского крейсера), отряд двинулся вглубь материка – сначала пешком, потом по воде, в туземных лодках-сампанах. Шли по ночам (днём река патрулировалась французскими паровыми катерами, вооружёнными лёгкими пушками и митральезами), перетаскивали, надрываясь, тяжело гружёные сампаны через илистые отмели и завалы, образованные затонувшими деревьями и кустами, унесёнными половодьями, случавшимися тут постоянно во время сезона муссонов. От укусов ядовитых змей и нападений крокодилов – отвратных чешуйчатых гадин длиной в полторы сажени с пастями, вооружёнными рядами острейших зубов. Одно такое чудище чуть не утащило за борт одного из матросов, и если бы не Осадчий, бросившийся на помощь и уже в воде вонзивший в гребнястую башку рептилии длинный пластунский нож, сделанный из обломка казачьей шашке – быть бы бедняге крокодильим обедом. Но вместо этого на обед попала сама злобная тварь – аннамиты вытащили недвижную тушу в сампан, а на ближайшем привале разделали и зажарили на тонких бамбуковых палочках. Матвей никак не мог заставить себя отведать это блюдо, но когда всё же решился – съел свою порцию с удовольствием и даже попросил ещё. Крокодилье жаркое, приправленное местными специями, от которых слезились глаза и пылал рот, оказалось совсем недурным на вкус – пожалуй, от такого не отказались бы и в ином московском ресторане…
Матвей вздохнул и убрал «бульдог» на место. Кроме него, за пояс были засунуты ножны с малайским крисом, приобретённым в Батавии. Молодого человека словно околдовало это экзотическое волнистое – «пламенеющее, как называли такие клинки в Средневековой Европе, – лезвие, и он упорно игнорировал призывы унтера Осадчего «бросить баловство и обзавестись нормальным ножиком, которым и хлеб можно порезать, и щепок настругать, и супостату печень вскрыть, ежели придётся…
Конечно, кинжал и револьвер – это здорово, вздохнул Матвей, засовывая ножны поглубже за пояс, но главное его оружие лежит сейчас в хижине, тщательно завёрнутое в промасленную тряпицу и упакованное от всепроникающей сырости в кожаный кофр. Винчестеровский магазинный карабин со скобой Генри, снабжённый прицельным телескопом из латуни - прощальный подарок Остелецкого, который ему так до сих пор и не пришлось испытать на практике. Нет, пострелял-то он из него вволю – и здесь, на стрельбище, и раньше, на палубе Манджура, во время перехода из Владивостока к берегам Аннама. Но это всё баловство, мало отличающееся от стрельбы по пустым бутылкам и воронам из ружья «монтекристо», которой они с гимназическими приятелями развлекались ещё в Москве, а вот настоящее дело, для которого и изготовлено это произведение оружейного искусства. Но ничего, ещё успеется - здешняя партизанская война предоставляет для этого массу возможностей.