Чтобы выдержать, не уйти раньше времени, старался избегать конфликтов. Дочке примерно годик. Захожу в комнату, она стоит в манеже и с интересом жуёт бумажные салфетки, оставленные мамой рядом на табуретке.
Дотянулась, радуется. Примерно треть одной салфетки съедено. Сказать женскому коллективу - будет скандал. Кто рядом салфетки положил? А кто ребёнка одного оставил? А кто трудится, не разгибая спины? А кто маленкую больше всех любит? А кого надо больше всех уважать? Молчу.
Вы же видели в кино, как, уничтожая улики, какие-то герои съедают бумажные документы? То есть, никто от этого не погибает, но всё-таки что после этого будет? Решение пришло мгновенно, и я съел, как и дочка, свою порцию - треть салфетки. По соотношению наших масс, я, конечно, маловато съел, но мне важно понять симптомы и оставаться в сторю, если что.
Проходит полдня. Ощущения пока обычные. Потом ещё день. Ничего не болит. А у женщин в это время паника: ребёнок двое суток не какуняет! Ха! А я-то знаю, почему! А я-то тоже! И с дочкой, за исключением этого, тоже всё в порядке. На третий день: ура! Ура! Покакала! Только стул сухой и твёрдый. Ну, я-то знаю. Я-то это ооочень хорошо почувствовал.
От женщин иногда слышу претензии: ах, папы не знают, что ответить доктору, какой у ребёнка стул. Да, мамам это знать положено. А папе положено развивать ребёнка через игры. Но, иногда, как видете, папа лучше знает, какой у ребёнка стул. Только молчит.
Я делал всё, чтобы выдержать два года.
У меня ни друга, ни жены, ни женщины, и дома постоянные скандалы. Здоровье еле держится. Чтобы вне дома как-то психически разрядиться, специально взял на себя трудную, тяжёлую, но интересную работу. Не надолго. Это отдельный разговор, расскажу попозже, не все так смогут, всем не надо повторять.) Примерно через год всё-таки не выдержал, ушёл. Были переговоры, увещевания, и после этого хоть что-то изменилось, мы стали ездить к моим родителям, в мой дом на выходные, на такси.
Тёща нехотя призналась, что была "слишком". Но после этого по сути ничего не изменилось, просто вдохновения для домашнего театра поубавилось, и спектакли из почти еженедельных перешли в режим месячных. Я почти два года знал, что уйду, и терпел. Еле дотерпел до конца дачного сезона, меня уже физически тошнило! Надо было продержаться подольше. Надо было, чтобы дочка меня запомнила, и это получилось.
Через полгода после моего ухода я в этом убедился. В один из моих приходов к дочери мы, как обычно, хохоча возились друг с другом, и я её случайно слишком сильно задел. Слёзы, рёв, и тут же влетает радостная тёща.
- Кто тебя ударил?! Деточка! Что случилось?!
У дочки слёзы на щеках, как виноградины, ей больно, но она молчит. И плакать перестала, только моргает и носом шмыгает. Смотрит на виновато согнувшегося меня, на напряженно раскорячившуюся бабушку, и молчит. Тёщенька снова прыгает вокруг и повторяет свою мантру-подсказку:
- Кто тебя ударил?! Что случилось?!
А доча переводит глаза то на меня, то на неё, и молчит. Молчит! Тёща плюнула в сердцах, и со злобным пыхтением выкатилась из комнаты.
А у меня на душе просто ангелы поют:
- Не выдала! Не выдала!
Я смотрю на дочку, она на меня, и я понимаю, что это любовь, и что она уже чувствует как взрослый, состоявшийся человек. Просто пока она ещё в теле маленького, ещё растёт.
Мне дочку не дарили. Я её отвоевал. Вместе с ней.