Возле вокзала закрыли старый церковный ларек. Одноэтажный домик, с покосившимся куполом вместо крыши, не соответствовал обшему архитектурному ансамблю. Наказали. Обещали в скорости снести.
Сухо и резко зазвенели чугуном большие колеса старого паровоза, задавая жёсткий ритм. Казалось, ещё мгновение, и он готов спрыгнуть со своего пастомента, побежать по кругу, как детская заводная игрушка. Весело выпустить клубы чёрного дыма вверх.
Аккордеон вокзальных ворот подхватил ритм, растянул пыльные меха, ржавые пружины-доводчики. Жирное, усатое часами, здание вокзала, таращилось во все стороны любопытними окнами и простанывало свой странный вальс.
Било ветряком по красной металлической крыше почтовое отделение. Часто не в такт, сбивая паровоз. Но куда там. Он гражданскую видел, он там закалялся, плавился под горячими сердцами большевиков. Не сбить, не остановить.
Церквушечка под грохотом конфузилась, жалостливо съёживаясь и от этого её кривой купол казался ещё кривее, ещё неуместнее.
Взвыли трубы Мелькорма. Три ноги слона исполина. Здоровенные, толстые, уходящие под самые облака. Загоготали своим басом, как на горе Сион. Шляпы долой! Шляпы и кривые купола!
Долой, долой, долой - зазвенили колокольчики трамвайного депо. И побежали весёлые трамвайчики в разные стороны. Красно-синие тараканы этого города. Усиками за провода цепляются, искрят.
И магазины - синтезаторами электрических рекламных плакатов. Восьми битными мелодиями и резкими пискливыми голосами. Мигают разноцветные лампочки сжигая ледяные витрины. Что отражается в них? Что отражается за ними? Приходи, послушай. Купи фантики за фантики. Меняемся, тебе золотой, мне серебряный.
А крест, медного оттенка, на куполе, вздрагивает? Почти незаметно. Только снег, редкой перхотью иногда слетает с него вниз и этим выдаёт.