Ссылка на видео с 1 частью
- Пойми ты, я - писатель!
- Да понял я, понял. Шо ж тут не понятного?! - бессильно вздохнул мужик и взмахнул вожжами. Кобылка сонно зафыркала, но копыта бодрее застучали по укатанной дороге.
- Вот и не говори тогда чего не знаешь! "Нечего мне делать в вашей Волчихе"! Ишь ты, бестия окаянная! Хам ты! Хамло! Натурально хамло! Я - писатель! - мужчина несколько раз стукнул себя в грудь кулаком. - Любимец Мельпомены и Талии! Мой светлый ум сам найдет сапфир шедевра, даже в такой дыре, как твоя Волчиха! Российские глубинки пышат вдохновением! А их живописные края вдохнут спасительный глоток наития даже в самого бестолкового писаку!
Господин писатель еще долго распалялся, даже не заметив, что его извозчик давно клюёт носом.
- Вот бестия... Хамло... - голос писателя охрип от горячей речи. Он достал из дорожной сумки флягу и, в который раз за долгий путь, отхлебнул несколько раз водки. Та огнем прокатилась по связкам молодого мужчины и с силой ухнула в голодный желудок, не ел господин писатель почти целые сутки. Внутренности приятно загорелись. Веки стремительно смеживались, а разум потухал подобно свече на сквозняке.
В деревню приехали когда уже светало. Всю ночь савраска не спеша везла своего хозяина и его гостя по дороге, которую она могла пройти даже с закрытыми глазами. Савелия встречали практически всей деревней, затаив дыхание. Всем было интересно, приедет ли с ним господин писатель или нет... Увидев, что тот несмело владея своим похмельным телом, вылезает из коляски - деревенские стали расходиться. Какой-то юноша, немного растрепанный на вид уставился своими огромными, словно сияющими в темноте глазами и что-то бормотал себе под нос.
- Друзья! Помогите мне выйти! Видимо, ноги отсидел! Чертов Савелий со своей клячей! Самый неудобный тарантас, в котором я когда-либо ездил! Клянусь! - голос господина писателя выдавал гремучее похмелье, но никто уже не обращал на него внимания.
- Эй, ты, парень, пойди-ка ко мне! - поманил он странного парня.
- А О И Я - ответил он, не отрывая глаз от писателя.
- Что? Что ты там... - остаток фразы поглотила похмельная отрыжка.
- А О И Я! - завопил снова тот и скрылся в глубине улицы.
В Волчихе начинали привычное утро... Сельские гнали скотину на пастбище, гремели ведрами и горшками, перекрикивались мужики и деревенские бабы, детвора друг за дружкой гнала гусей пощипать травки. Савелий и тот, не обращая на него внимания, отстегнул савраску от повозки и повел ее в конюшню поить и кормить свежим овсом. Писатель, кое-как, стал выбираться самостоятельно...
Его звали Василий Вяземский. Был он средних лет, уроженец разорившегося и потерявшего титул княжеского рода. Жил в далеком Петербурге, в крошечной комнате под самой крышей на улице Рубенштейна. Оставленного наследства от папеньки хватало на его скромные нужды на двадцать лет вперед. Поэтому единственной страстью и любимым занятием у господина писателя - было писательство, извините за такой каламбур. Он любил делать задумчивое лицо на людях и писать где придется, даже на ходу. Ему грезилось как говорят прохожие: "Вы поглядите только, как он увлечен своими романами! Видимо, это очень хороший писатель, раз вдохновение не отпускает его даже на дороге!"
Но люди видели все иначе! Больной и усталый на вид , из за скромного питания, с отросшей немытой шевелюрой, он театрально замахивался прежде чем начать писать новую строку в небольшой блокнот, который он всегда носил в кармане. Люди крутили пальцем у виска и тихо посмеивались, глядя на нескладного Василия Епифановича Вяземского.
Издательства не брали его романы в печать и это очень огорчало Василия. Господин писатель искренне недоумевал, почему печатают других, более посредственных на его взгляд, писателей, а его... талантливые, полные загадок и непредвиденных ходов, романы отсылают, даже не читая! Во всем ему чудился вселенский заговор, который, у могилы матушки, он поклялся распутать и пикировать.
План его был прост - подкараулить главного редактора Рафаила Фастовского, пожилого солидного и очень уважаемого человека в мире литературы, после работы в издательстве и переговорить с ним тет-а-тет, чтобы без свидетелей и возможности юлить.
Фастовский, короткостриженный, поседевший и упитанный мужчина пожилого возраста сразу узнал Вяземского, поэтому звать караульного не стал. Василий был знаком ему своей настойчивостью и любовью к словоблудию.
- Рафаил Поликарпыч! - взволнованно проговорил Вяземский, ухватив свою жертву за рукав пальто. - Я знаю вас заставляют... И вы не виноваты ни в чем передо мной... Но умоляю вас - будьте мужественны! Возьмите в печать... Давайте вместе вершить литературную революцию!
Во время этой пламенной речи главный редактор Фастовский тщетно пытался вырвать рукав из стальной хватки Василия, приговаривая:
- Да что это ты удумал! Василий, перестаньте! Нет, это я вас умоляю... Прошу оставьте меня! Отпустите же руку в конце концов!
Но Василий Епифанович, как и во все остальные их встречи, просто не слушал никого, кроме себя.
- Я же знаю, что вы меня специально урезаете... Скажите... неужто приказ сверху? За что? Что я делаю не так? - отчаянный голос писателя смягчил нарастающее возмущение Фастовского.
- Послушай, приятель, - сказал редактор, наконец высвободившись из лап Вяземского. - Поезжай куда-нибудь в деревню, на свежий воздух... Подлечи нервы… Отъешься там как следует…
И после этих простых слов лицо Василия вдруг просветлело... Взгляд устремился вдаль, мимо собеседника и он шепотом затараторил:
- Да! Да, я поеду! Вы правы, надо уехать! - впервые за все время Василий внимал словам другого человека.
- Молодец! Поезжай, куда-нибудь в глубинку! Российские глубинки лучше заграницы исцеляют душу городского человека!
- Точно! Как я сам не догадался-то! - писатель театрально хлопнул себя ладонью по лбу. - Я поеду в деревню...
- Да, да... Куда-нибудь подальше от Петербурга...
- Она озарит меня вдохновением! Я напишу свой лучший роман и тогда вы меня возьмете в печать...
- Нууу... Нет, я не это хотел сказать... - глаза редактора округлились. Он понял, что контакт с осмысленным Вяземским прервался - тот больше не слушал, что ему говорили.
- Меня напечатают в России, потом станут переводить и на другие языки... Французский, итальянский...
- Так! Ну, вот, Василий, такой совет... Поезжай... отдохни, подлечись, а мне пора, дома ждут... - и, воспользовавшись тем, что Вяземский снова отключил свое внимание и, улыбаясь, продолжал смотреть куда-то в даль, быстренько ретировался к своей коляске и попросил кучера поскорее трогать.
"Мне нужно найти какую-то деревушку. Сколько светлых умов породила российская глубинка! Я тоже пригублю ее чудодейственного материнского молока. Напьюсь до краёв... Они еще пожалеют, что так долго меня отшивали... Они пожалеют..."
Тогда был апрель и по самый май Василий был занят тем, что выбирал подходящую деревеньку. Так как посоветоваться ему больше не с кем было, Фастовскиий следующим же утром после встречи с ним в подворотне, приказал охраннику и секретарю и на порог того не пускать, говорить, что главный редактор отъехали по рабочим делам. Василий решил доверить свой выбор воле судьбы и определить куда ему следует поехать по средствам гадания.
Он достал книжку, закрыл глаза и наугад открыл ее примерно на середине. Дальше следовало ткнуть пальцем в какую-либо часть страницы, но первые несколько раз выходила сплошная чепуха. Но это не стало преградой перед целью! Он еще несколько раз повторил ритуал, пока палец его не уткнулся в строчку :" Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и все думала о том, как бы дома без нее кто не обидел волчат..."
Волчиха!
Это было более чем похоже на перст судьбы! Он знал, что такое селение в России точно есть! Он наскоро собрался, накинул легкое пальто, так как даже в мае ветер с Невы был достаточно промозглый, захватил шляпу и отправился искать пути, как ему добраться до деревни Волчихи.
***
Волчиха была не слишком далекой от Петербурга, в соседней московской области, в глубине густого леса и была населена двухстами душами вольных крестьян раз в год плативших оброк своему барину из соседнего города.
Первую половину пути он преодолел на поезде, а вторая половина пролегала среди густого леса и там уже следовало нанимать коляску. Ни с первым транспортом, ни со вторым проблем у писателя не возникло. Купить билет на поезд не составило труда, а до деревни пришлось добираться с пересадками. Оставшийся путь до Волчихи Василий преодолел на извозчике Савелии, который очень часто ездил туда и обратно и как раз возвращался домой с базарных торгов.
Савелий был не высоким, худощавым, немного сгорбленным мужчиной преклонных лет. Он носил седую бороду и картуз, скрывающий лысину. Его тощая, но еще крепкая лошадь очень подходила своему хозяину.
- Это вы, господин писатель? - спросил Савелий, завидев незнакомого человека у поворота в лес.
- Так точно! - признался Вяземский. - А вы тогда Савелий, должно быть?
Василию было очень важно произвести на крестьян хорошее впечатление! По-честному, он ожидал от них помощи в поиске и создании сюжета для своей книги. Старинные предания, истории из их повседневной жизни - что-то из этого могло гармонично влиться в его шедевральный роман. А для того, чтобы люди проявили к нему участие - следовало показать себя во всей красе. Василий представлял как, засучив рукава, он работает в поле, помогает крестьянским бабам усмирить непослушную скотину, учит деревенских детишек читать и писать. Господин писатель думал, что деревенские дети обязательно должны быть "темными", но очень любопытными.
- Василий Епифанович! - представился он, влезая в повозку. - Можете называть меня просто Василий, я не буду против!
Писатель ждал, что Савелия проймет оказанная господская честь, но тот ответил:
- Как прикажете! - и стегнул лошадь вожжами, давая разрешение трогать.
Что Василию не понравилось в Савелии, так это его не многословность. И так и эдак Вяземский пытался разговорить своего возницу, но всегда ответ получал односложный, рождающий еще больше вопросов. Это немного сердило Вяземского, но он сделал скидку на необразованность старика и решил по прибытию расспросить кого-то помоложе.
Первые несколько часов Василий подскакивал с места, восхищался окружающей природой, величием русских лесов.
- Савелий! Да оторви ты свои глаза от дороги! Там олень! Посмотри же! Савелий! Да этому дубу не менее двух сотен лет! Ты обратил внимание?
И еще много похожих реплик слышал извозчик, по обычаю отвечая только: "Да! Видел! Или Нет! Не видел!"
***
Темнело. Восторги писателя сменились нетерпением. Вопрос :"Долго ли еще ехать?" звучал за спиной извозчика каждые пару часов и ответ на один и тот же вопрос звучал так же одинаково :" Долговато, вам бы поспать!" Наконец, Василию надоело, что его, как младенца, укладывают спать каждый час и он больше не приставал с вопросами. Он молча смотрел в надоевший лес, а тот все не кончался. Становился то реже, то гуще, но заканчиваться не собирался! Неизменный пейзаж угомонил господина писателя и, поглубже завернувшись в свое пальто, он безмятежно уснул.
Снился ему серый, бестолковый сон. Он бродит по лесу, не знает как из него выбраться, смотрит на небо, голова кружится, а вместе с ней и острые верхушки елей. Так закрутил его этот сон, что вскочил он на ноги, не понимая где находится.
- Тише, Василий, тише, подъезжаем уже! - не оборачиваясь произнес извозчик.
Солнце несмело пробивалось сквозь густо растущие стволы деревьев, а около их подножия вилась белесая, подвижная дымка, пугливо огибающая лучи восходящего светила. На сердце писателя повеселело! Наконец-то он прибудет на место и начнет воплощать свои планы!
Ворвалась савраска в деревню триумфально! Чуя близкий отдых, лошадь ускорила свой бег, зафыркала, затрясла русой гривой. Савелий во весь голос кричал : "Веселей, залетная!", а Василий встал на ноги прямо в коляске и махал рукой крестьянам, мимо которых проносилась их лихая повозка. Крестьяне, смотря на такую картину, шушукались, улыбались, некоторые махали в ответ. Они еще не знали, что их ждет после появления в Волчихе Василия Вяземского...
***
Разместили гостя в отдельном доме на дворе у Лиходеевых. Мужик - Федор Лиходеев держал на подворье недостроеный его сыном Егорушкой дом. Сын же его помер год назад от заражения крови. Здоровый молодой парень был силен! Настоящий богатырь! Один ходил на охоту, один строил дом для будущей жены своей, один мог резать свиней. Но смерть подкараулила его, там где не чаял никто. Вышел колоть хряка он перед Пасхою, да не удержал поганца - вогнал нож в свою ногу, вместо шеи свиньи. Рана показалась пустяковой для такого здорового парня... Промыли, перевязали да так и не заживала она месяц, а он сказать стеснялся. Нож тот поселил заразу в Федоровом сыне. Местный лекарь делал что мог, но когда собрались к городскому доктору везти больного, было уже поздно. Помер Егор, прямо в телеге деда Савелия.
С тех пор Федор стал угрюмым и не разговорчивым. Дом, который Егорушка сам себе строил сносить не стал, оставил в память о сыне. А построить Егорушка успел не так много - предбанничек, да общая комната, остальная часть дома была без кровли и пола, да и без стен кое где. Но Василий был бесконечно рад отдельному помещению. Он планировал ночами самозабвенно работать над романом, а живя с кем-то еще в комнате это было бы не так удобно.
Писатель занес свой саквояж в комнату и огляделся. Постель постлали чистую, стол старый, видимо из избы притащили, шкафа не было, но Федор пообещал нынче набить гвоздей в стену, туда и пальто и шляпу можно будет разместить.
- Не стоит беспокоиться, я и так вас изрядно обеспокоил своим нечаянным появлением. Вот, Возьмите деньги за проживание. Да не конфузьтесь, берите!
Конфузиться Федор и не собирался, сграбастал огромной рукой ровненькие купюрки и сунул их в потрепанный картуз. Вошла жена Федора - тетя Глаша, неся в руках блюдо с чашкой чая и яблочным пирогом.
- Проголодались, наверное, с дороги-то! - скромно, не поднимая глаз спросила она гостя.
- Что вы, что вы, тетя Глаша! Мы писатели - народ не привередливый! Нам бы главное поработать пером! Черпать строки из неведомого ни кому мира прозы и поэзии... Тем и сыты, а боле ничего и не нужно нам! - договорил он, принимая из рук хозяйки угощение и ставя блюдо тут же на письменный стол.
- Это стол сыночка нашего, Егорушки.... - с болью в глазах всхлипнула хозяйка.
- Да иди ты уже, хоть, уток покорми! - сурово пробасил ее муж. - Не кормленые со вечера, а она тут столбом стоит! - уже более мягко добавил Федор.
Глафира вздрогнула крупной дрожью и, словно прийдя в себя, поспешно вышла из комнаты.
- Я б вам не советовал ей про сына напоминать...
- Так я и не... - испугался Василий хмурого взгляда хозяина.
- Он ее любимцем был, если начнет, то и до завтра не кончит о нем.... - продолжая сурово смотреть, Федор почти в плотную приблизился к постояльцу.
- Понял! Понял... - покорно согласился писатель.
- Через месяц, плату повторить надо будет... Потом посмотрим, если помогать Глафире согласишься по хозяйству.., то можешь и без платы жить... Мне не жалко, не стеснишь нас... Но через месяц - повторить! Без напоминаний!
Василий не смог ответить, сжавшись под взглядом мужчины всем телом, только лишь часто закивал, давая понять, что согласен.
- Попусту нас не тревожь, да и в дела деревни не лезь... У нас свои тут порядки, а ты городской, но если по делу, то к любому обратись - каждый поможет! - так закончил разговор Федор и вышел. В тот день с гостем они больше не встретились.
С не привычки к строгому обращению, Василий чуть было не бросился малодушно упрашивать Савелия вернуть его обратно в цивилизованный мир. Черт с ним задатком, шкура дороже. Но, поев сначала яблочных пирогов тети Глаши и запив их чаем с вишневым листом, писательский смелый дух разгорелся в нем с новой силой! А подглядев как Федор теленка новорожденного ласкает, как малыша, так и вовсе страх угомонился...
***
В первый день писательство не случилось... Василий бродил по деревне, представляясь местным жителям, осматривал природу, как устроено хозяйство, где у кого огороды, где колодец, куда дети гусей гоняют на выпас... Он чувствовал как спокойный и размеренный уклад деревенской жизни лечит его растрепанную душу городского жителя. Он поднимал глаза к нему и впитывал солнечные лучи каждой клеточкой. Какая то замУрзанная смешная девчонка подарила ему венок из желтых одуванчиков. Он расхохотался, подхватил ее на руки и начал кружить. Но замарашка заревела и убежала, как только он поставил ее обратно на землю. Василий непонимающе смотрел ей в след, но венок не выкинул, надел на голову и решил воротиться домой.
В комнате на столе его ждала каша, соленые овощи и краюха ржаного хлеба.
На все эти яства смотрел он с восторгом и радовался, что все-таки послушал совета и сменил город на деревню, хотя и временно. Сытно отужинав, он улегся на дощатую, жесткую кровать и пока не уснул мечтал как его роман покорит сердца городских жителей всей планеты.
А вернувшись ото сна, Вяземский почувствовал боль во всем теле! Голова была тяжелой, а глаза не хотели разлипаться. За окном еще не рассвело, солнце едва-едва собиралось появиться на небосклоне, и господин писатель удивился, от чего же ему нужно было просыпаться в такую рань. Внезапно в густом сумраке комнаты рядом с кроватью Василий увидел, что около подушки замерцали белизной чьи то глаза. Сердце ухнуло в пятки, страх сдавил горло так что и закричать о помощи не выходило.
- Рано, пан писатель, спите еще! - вдруг заговорили эти глаза.
Чаша самообладания переполнилась и Василий завизжал во все горло. Тут же прибежал Федор из избы с лучиной, запалил лампу и нахмурился.
- Ты как тут оказался, чертяка?
В комнате около кровати сидел очень худой парень, на вид не старый, но кругом седой, и жиденькая борода, и волосы и даже брови. Его огромные глаза округлились еще больше от испуга, он тоже визжал вместе с Вяземским, но сидел, забившись в угол, не делая попыток сбежать.
- Федор! Кто это, Федор? - писатель, в свою очередь вжался в противоположный от ночного пришельца угол.
- Тише, Василий, не кричи, всю деревню перебудите. Кузька это... Наш местный малохольный, он не причинит лиха! Он безвредный...
- Почему... Почему он тут? Почему никто не сказал о нем? - продолжая жаться к стенке, кричал Василий.
- Что такое, Федя? - послышался голос тети Глаши в предбаннике.
- Иди в дом, Глафира! - произнес он вместо ответа.
- Кузька опять? Кузьма снова пробрался? Ах, ты ж ирод! - рассерженно сказала хозяйка дома найдя взглядом местного дурачка. По ней было видно, что она только с постели - растрепанная длинная коса свисала по груди ее чуть ли не до колен, на плечи поверх сорочки был накинут платок. Федор же будто и не ложился, бодрый одетый, не расхристанный, ночь глухая, а он при параде!
Кузя, продолжавший орать во время всего этого разговора, сменил крик на завывание и теперь тихо скулил около кровати писателя. Осознав, что опасности нет, господин писатель вытянул шею получше рассмотреть нового человека.
Вид у Кузи был тщедушный. Рубаха не по размеру немного свисала , волосы слегка ложились на оголенные участки плечей, рукава были длинные и перепачканные в какой-то грязи. Взлохмаченные волосы торчали во все стороны, глаза у мужчины действительно были безумными и очень большими, по сравнению с остальными частями лица. Закончив осмотр, писатель окончательно успокоился и даже пожалел этого больного человека.
- Он не буйный, они просто с Егорушкой дружили, приходит теперь иногда... Не пугайтесь... - причитала тетя Глаша, подойдя к нему ближе и обняв всхлипывающего Кузю.
- Чего он орет? - пропищал по-детски Кузя. - Чего он орет на меня?
Из глаз не званного гостя потекли горькие слезы.
- Он не знал, просто, Кузя, - ласково проговорила она, как родному. - Он с тобой познакомится и поймет, что ты очень добрый!
Кузя не отвечал, только продолжал плакать.
- Ну все, хорош ломать комедию, выметайся, Кузька! Ночь на дворе, а он шастает. Видишь, писатель схарапудился аж весь!
Тихо подвывая, Кузя покинул не достроенный дом, крепко держась за руку тети Глаши. Федор проводил их суровым взглядом, не спрашивая, задул лампу и вышел на подворье.
- И никто мне ничего не скажет что ли? Не успокоит никак? - прошептал сам себе писатель. - Хорошенькое дельце! Поезжай в деревню, там люди добрые живут... Пф, чтобы я еще когда нибудь поверил редакторам!
Намотав на себя лоскутное одеяло с головой, писатель улегся и, не смотря ни на что, снова захрапел...
***
Утром он проснулся от того, что замерзли ноги. Василий попытался поджать их к груди, свернуться в калачик, так, чтобы одеяло хоть немного их прикрыло и согрело, но колени доползли почти до плечей, а края одеяла все не было. Разлепив ресницы, писатель сделал вывод что проспал почти до обеда, такого в Петербурге с ним совершенно не случалось...
«Сказано, сон на свежем воздухе полезнее!» - сладко потянулся он лежа. Пыльные лучи солнца во весь опор струились сквозь оконные рамы, на столе стояла накрытая плоской миской тарелка блинов и небольшой кувшин с молоком.
- А завтрак тут как тут! - улыбаясь, он принял вертикальное положение. Ночное происшествие уже не казалось таким уж и ужасным.
"Просто больной человек! Мы должны быть снисходительнее к страждущим, а он определенно страждущий! Не страждущий не заберется в дом к чужим людям... А если б я не проснулся? - внезапно подумал он. - Этот бы так и сидел около моей кровати? Всю ночь?"
Вопрос оставался без ответа, так как этого персонажа нужно еще было узнать получше, но Василий Епифанович уже твердо решил, что одним из главных лиц в его романе будет душевнобольной парень. Не так чтобы прям главный, но может у главной героини будет больной брат или у героя.
"Для веселости!" - решил господин писатель и откусил пухлый, еще теплый блин.
Выйдя из дома во двор он никого не встретил, за забором деревня шумела, даже как-то вибрировала... но во дворе Лиходеевых была тишина! Внезапно... в кустах что-то зашелестело. Василий пригнулся, стараясь всмотреться сквозь листву, но ничего различить не выходило. Он решил подкрасться и разведать кто же там все таится. Писатель присел, касаясь едва-едва руками земли, в одно мгновение подскочил к кустами и размашистым жестом раздвинул заросли смородины. Торжество на лице новоиспеченного охотника сменилось недоумением - он увидел, даже днем сияющие, глаза своего ночного гостя!
Тот, как и у его кровати, заверещал и как дал стрекоча. Писатель не успел и моргнуть, как ночной хулиган уже был у забора, раздвигал отломанные снизу дощечки и, быстро бросив взгляд через плечо, помчал через улицу, с каждой секундой отдаляясь от дома Лиходевых.
- Стой! Да погоди ты! - крикнул ему вслед писатель и, не долго соображая, побежал следом.
Кузя, заметив погоню, издал еще один испуганный вопль, но, видимо, бегать быстрее он не мог и на подходе к лесу писатель его догнал и схватил за засаленный рукав.
- Не ори, Кузя, это я - писатель, меня Василий зовут!
- Вася? - широко распахивая глаза, спросил успокаивающийся паренек.
- Василий! - повторил снова писатель.
- Васенька? - не меняя тона снова спросил Кузя.
- Ладно, пусть будет Вася... - он понял, что спорить с ним бесполезно. - А ты чего так перепугался? Орешь? Ты же сам первый ко мне пришел!
- Я не к тебе... Я тебя не знаю... - пробормотал тихо малохольный.
- Ну, а теперь знаешь, правда? Давай поговорим с тобой! Хочешь? Я из Петербурга приехал к вам. Буду книгу писать... интересную... Про деревню! И с собою в город увезу и все ее прочитают. Понимаешь? Ты видел книги?
Кузя замотал головой.
- Не видел книги? Что ж ты и читать не умеешь?
Он помотал еще раз.
- Хорошо, то есть плохо, конечно! Взрослые люди должны уметь читать и писать...
- Я никогда взрослым не стану. У меня мозги детские! Это мне дохтор сказал. "У тебя детские мозги. Ты взрослым не станешь!" - так и сказал прям.
- Да, вот это оказия, а я хотел было поучить тебя... - делая задумчивый вид, проговорил писатель и наивный Кузя попал в его сети.
- Поучиться не дурно бы, но научусь ли... Дохтор сказал у меня мозги детские...
- Да... Да, я помню. Но знаешь что? Главное желание! Если есть желание, будет и результат! Ты мне кажешься очень смышленым парнем... Я в тебя верю, Кузя! Вот увидишь! Ты у меня еще "Войну и мир" наизусть выучишь!
Кузя радостно засмеялся и захлопал в ладоши.
-Ну, ладно, заходи ко мне вечером, посмотрим чему смогу тебя обучить!
Парень закивал в знак согласия, развернулся и, не прощаясь, зашагал в дальше в лес.
- А ты зачем в лес-то?
- Дела! - не оборачиваясь и не останавливаясь, крикнул парень.
- Зачем? - повторил вопрос писатель.
- Ждут! Дела! - и после этих слов он скрылся среди деревьев.
- Какие такие дела? - удивился Василий. - Душевнобольной... Один... В лесу... Странные дела!
Он еще немного постоял, подивился и медленно зашагал обратно.
***
Идя по улицах Волчихи к двору Лиходеевых, Василий еще раз для себя подметил, что люди куда-то подевались... Ни старух на скамейках, ни детворы, играющих в салки... Никого...
"Мало ли, может время такое - работают люди!" - с уважением подумал господин писатель.
Федор и тетя Глаша уже были во дворе, спросить куда люд деревенский девался Василий не осмелился, у хозяев дома была какая-то склока и вмешиваться в нее Вяземский не осмелился. Опыта в общении с противоположным полом у него не было совсем, он даже немного побаивался женщин, особенно таких, как тетя Глаша, настоящих русских баб! Они казались ему куда сильнее мужика и одним презренным взглядом могли окаменить любого на своем пути.
Он тенью шмыгнул в свои отведенные покои и прислушался - перебранка не прекращалась.
"Не мое дело!" - решил он и сел за письменный стол. Ему не терпелось приняться за писательство. Он не написал ни строки с самого отбытия из Петербурга и теперь руки прямо чесались! Василий разложил листы, приготовил перо и задумался.
"Роман должен быть о деревне, не зря же я сюда добирался за тридевять земель! Так, тогда начну с описания дивной природы!"
Он с жаром принялся описывать виды несуществующей деревни, витиевато и махрово, как это было ему присуще и ранее. Эта работа завладела им до темноты, очнулся Вяземский лишь когда тетя Глаша принесла ужин. Она поставила горшочек с мясом и сушеными грибами, миску с вареной картошкой, неизменная краюха ржаного хлеба и стакан со сметаной.
- Вы посуду-то в предбанник вынесете, а я чай принесу и заберу тогда, чтобы вас не отвлекать! - тихо попросила она. После раздора с мужем выглядела женщина подавленной.
- Ничего, ничего, тетя Глаша! Ко мне скоро ученик придет, так что хорошо, что вы меня выудили из мира писательства и сочинительства!
- Ученик? - очень удивилась хозяйка. - Да как же вы так быстро отыскали себе ученика? Да кого же?
- Гость мой ночной незваный, Кузьма придет! Он славный малый! Святая простота!
- Кузя?! - пораженная тетя Глаша отступила назад и прикрыла открывшийся в удивлении рот. - Зачем вам Кузя-то?
- А почему нет?! Мне кажется, я смогу добиться определенных успехов на этом поприще! - хитро улыбаясь, ответил писатель.
- Не лезли бы вы к Кузеньке! Он же не здоровый...
- Чушь!
Тетя Глаша была крайне поражена. Бросалось в глаза, что она не хочет чего-то говорить, но страстно желает, чтобы писатель оставил свое предприятие.
Он не сводил с нее пристального взгляда черных маленьких глаз.
- Ну, хорошо! Я вам кое-что расскажу об этом мальчике. Кузя не всегда был в нашей деревне. То есть, я хотела сказать не местный он, не здесь рожденный, но пришел он к нам как-то из лесу, из другого края деревни, где болота раскидываются, а не со стороны дороги, с той стороны куда мы не ходим! Маленький был совсем, лет четырех. С огромными белесыми глазами, так цепко осматривающими всех вокруг. В одной рубахе, босой, при том что на ту пору стоял сентябрь и ночи были уже совсем свежие.
Народ допытываться стал, откуда ты, да где мамка с батькой? Он все невнятно отвечал, мол батька улетел, как птица... Улетел в небо, бросил его, а мамка в лесу сгинула. Мужики сначала рассмеялись, мол :"Покажи-ка, как же он улетел?" А он серьезно насупил нос и замахал руками, как птица. Нашим дуракам-то, лишь бы пузо надрывать, смеются над беднягой, а он не переставал... Махал, как заведенный! Я тогда сказала ему:" Хочешь у нас пожить?" А он отвечал, мол нет, тетя, у вас уже есть детенчонок, пойду к тем у кого детей нету! Так он и прибился к бездетному дворику Волковых.
- Волковы? В Волчихе есть Волковы? Каков каламбур! - не удержался он и перебил ее преинтереснейший рассказ. Писатель уже думал как применить его в своем творении.
- Были Волковы. Мужик - Кирилл Волков, был рад ребятенку, а Серафима его невзлюбила Кузю. Шпыняла за что не попадя, ругала словами последними. А однажды, по пьяни, напилась она шибко в канун Рождества Христова, увлеклась в своих обидах на мальчика. Стала родителей мальчугана костерить, за то, что специально им в деревню его подкинули, избавиться от него так захотели, сбагрить с рук. Итак зло и едко она это все говорила, что Кузя заплакал и убежал с дома в сторону леса. Серафима сидит как ни в чем не бывало, колбасу домашнюю наворачивает: «Ничего , мол, побегает, успокоится и вернется сам!» Но Кузи не было и на следующий день. А еще через день стали все соседи по очереди приходить и спрашивать не вернулся ли мальчик, на что Кирилл угрюмо молчал, а жена его недовольно фыркала. И все говорили им, что пойти искать надо, что погубят они ребенка.Не выдержали Волковы напору и пошли в лес за ним. Долго ходили искали, видимо, но только к ночи вернулись. Нашли! Кузя замерзший был больной...
В этот момент слезы подступили и к глазам тети Глаши. Она словно по новой переживала тот злосчастный день.
- Около недели было все спокойно, мы заходили проведать мальчика, наш Егорушка сдружился с ним, жалел необычного ребенка. Мачеха его не лАяла, по доброму обращалась... Но как-то раз мы пришли, а их нет… И больше никто Волковых не видел! У мальчика допытывались, говорит в лес пошли. Но их искать уже никто не осмелился… Они другими вернулись, все это заметили… И Кузя тоже... За эту неделю поседел полностью…
Глафира замолчала, то ли собирать с мыслями, то ли раздумывая продолжать свой нелегкий рассказ или нет, но все же решить ничего ей не удалось, в предбаннике что-то зашуршало.
- Кузя! - вскрикнула она. - Заходи же, что ты там таишься, выходи к нам! - она мастерски сменила дрожь в голосе на веселость и в светлицу и правда шагнул Кузьма.
- Добрый вечер! - поздоровался он с Глафирой. - Добрый вечер! - повернулся он к Василию.
- Ну, хорошо, вы тут общайтесь, а я чай пойду вам заварю, - не скрылась от взора писателя ее спешность, с которой она выпорхнула из его дома.
Василий стушевался от внезапного появления нового друга и не знал как завести разговор. Кузя тоже не спешил вступать в диалог. Гость уселся на пол около стола, писатель грустно посмотрел на тушеное в горшочке мясо, которое источало соблазнительно аппетитный аромат. Пока тетя Глаша рассказывала историю появления Кузи в Волчихе, он совершенно позабыл об ужине, а теперь манеры не позволяли уплетать за обе щеки картофель с подливой на глазах у новоиспеченного ученика.
Он вынес стряпню в предбанник с невозмутимым лицом, написал на листке несколько литер, показал их ученику.
- Давай начнем с изучения алфавита, Кузя! Если выучишь все буквы, сможешь и читать.
Кузя самозабвенно повторял за учителем, рвение в нем было завидным! Учитель его очень хвалил за это, а ученик несказанно радовался своим успехам. Потом Василий Епифанович велел повторять, а сам обещал скоро вернуться. Пока из дома доносился голос парня, отчеканивающего :" А О И Я" по очереди и по новой, Вяземский схватил горшочек, руками переложил в него несколько картОшин и вышел вместе с едой на улицу. Небо было чистым и бесконечно звездным. Он сел за дровником и, как голодный волк, стал уплетать нехитрое деревенское блюдо.
Когда с ужином стало покончено и по внутренностям писателя разлилось тепло, он оставил горшочек в дровах, а сам поспешил вернуться в комнату, но светлица оказалась пуста, а ученик сбежал, но прихватил с собой лист с четырьмя литерами" А О И Я". Подойдя к распахнутому окну, которое выходило не во двор Лиходеевых, а на улицу, Василий заметил, что светлое пятно Кузиной рубахи еще виднеется вдалеке. Удалялся этот светлый блик в сторону леса, а не в сторону домов. Изба Федора хотя и не располагалась у опушки леса, но все же улица эта была ближайшая к нему.
"Я ведь приехал сюда за чувствами, за интересными поворотами... - быстро пронеслось в голове писателя. - А что может быть таинственнее ночной прогулки в лесу?"
Стрелой, писатель понесся за ним, моля всех известных богов, чтобы они помогли не выпустить из виду цель - Кузину рубаху, плывущую во мраке. Держа его в поле зрения, но не приближаясь, чтобы не вспугнуть парня, писатель хоронился за стволами деревьев. Тот же шел не озираясь и что-то бормотал под нос, иногда Василий слышал как Кузьма выкрикивает буквы, которые он сегодня ему показал.
Весь путь занял не мало времени, Вяземский успел порядочно продрогнуть, так как по началу своего приключения он несся бегом и разогрелся под этим делом, теперь же ему приходилось красться и пригибаться к земле. Холод же пользовался его положением в свою пользу и сжал нижние фаланги в крепкий кулачок. Василий заметил, что впреди лес немного редел, заметил это и Кузя. Когда деревья расступились, он встал на коленки, оперся руками в землю и стал издавать непроизносимые звуки, словно звал кого-то. Перед ним стояло старое узловатое и все скрюченное в замысловатые узлы дерево, седой парень тянул к нему свои руки и около его выпуклых корней валялся.
В первое время писатель очень испугался того, кто может ответить на такой самозабвенный зов, но спустя некоторое время он успокоился, поняв, что ничего из ряда вон не происходит.
"Он просто больной человек! Никто ему не ответит, никто не придет, конечно же, но... как мистическая составляющая моего романа - эта сцена хорошо впишется..."
Тем временем его ученик ползал на коленках, катался спиной по листве у дерева и заливисто выл и скулил. Потом лег на землю и замолчал. Василий даже немного испугался сначала, но потом Кузя снова принялся за старое. Сделав вывод, что так он и будет выть да ползать, совсем озябший и хлюпающий носом от холода писатель потихоньку повернул к деревне. Ему хотелось поскорее выплеснуть увиденное на бумагу. Дорогой он представлял лицо главного редактора Фастовского, меняющееся по мере чтения этой захватывающей главы.
"Как же он пожалеет, что раньше не брал меня в печать, (шмыгает носом) как они все пожалеют и поймут насколько были предвзяты ко мне..."
Окрыленный своей идеей и предвкушением отмщения, он вошел во двор Лиходеевых и столкнулся с хозяином дома - Федором. В руке он держал бутылку с чистым, как слеза, самогоном.
Мужик не казался как обычно суровым и не смотрел хмуро на писателя. Но завидев Василия улыбнулся и добродушно пробасил:
- Аааааа, господин писатель! Я-то думал, вы уже отдыхаете, смотрю - свет не горит в домике... А я вот гуляю... Глафира в обиде на меня, бабьи заморочки эти ненавижу, вот решил с побратимом посидеть, - он немного потоптался на месте, но прощаться не спешил. - А не пойти ли вам вместе со мною к Курочкину на вечерницу? Он свежинОй меня угощает, у него свиней больше всех в Волчихе, держит только их... Коров и кур даже не имеет, меняет на свинину у деревенских и все соглашаются, так как у его свинок мясо самое нежное! - любовно проговорил хозяин дома со знанием дела. - А я вот, признаться, третий раз за самогоном домой прибегаю, больно хорошо сидим!
Писатель замялся. С одной стороны у него свербело, чтобы пойти и задокументировать ранее увиденное, с другой стороны - плещущийся в бутыле самогон и свежее мясо... таких деликатесов он в Петербурге не видывал.
- А не против ли будет остальной честной люд? - вкрадчиво и немного шмыгая, спросил он, не сводя глаз с бутылочки.
- Да кто там будет против-то? Я, да Курочкин Демьян. Я скажу, что со мной ... ик... Простите... Он как родного примет!
- Заодно и подлечусь, а то что-то я озяб совершенно на ночной прогулке! - скоро согласился Василий и пошел следом за Федором в соседний двор.
Во дворе Курочкиных горел небольшой костерок, на вертеле жарились жирные куски свинины. Недалеко от него высокий плечистый мужик рубил дрова для костра.
- Смотри, какую я компанию нам нашел! - гордо пробасил Лиходеев и слегка подтолкнул тщедушное писательское тело поближе к столу.
- Ддд обрый вечер! - смущенно поприветствовался Вяземский.
- ООо, какие люди! - обрадовано ответил на приветствие Демьян и оставил свою работу. - Просим, просим, к столу! Пожалуйста! Вечеряли уже? - учтиво поинтересовался он. Побратим Лиходеева очень походили на него самого - широкоплечий, бородатый, в глазах пляшет живой огонь - викинг, ни дать , ни взять! Сказано, русские деревни могут породить настоящих титанов, не только мысли, но и физического духу.
В благоговейном трепете, писатель ответил, что ужинал и просил не волноваться на этот счет.
- Ну, тогда, Федор, разливай нам беленькую! - весело предложил хозяин дома и все подошли к столу.
Выпили за знакомство, закусили первой весенней зеленью да маринованными огурцами.
- Ух, огурчики у твоей Авдотьи всегда очень хороши под водочку. В меру солены, хрустящие... - похвалил закуску Федор. Демьян же лихо подмигнул ему и тоже подхватил из глиняной миски пальцами огурец.
- Эхх, хороша и водочка! Молодец, Федор, что еще принес... - Демьян разлил по второй. - И помощника к нам привел, а то мы сами уж и не одолеем третью то! - они громогласно рассмеялись.
- А я, представляешь, иду, а мне на встречу господин писатель встречается. Я думаю, позову с собой, они в городе и не пробовали таких яств, как наши!
- Это точно! - смутился Василий. - Я, признаюсь, в Петербурге все работал, даже и отдохнуть цивилизованно вот так, в приятной компании, времени не было...
- А кстати, откуда вы так поздно возвращались? - поинтересовался Федор, опрокинув в себя следующую стопку водки. Писатель хохотнул, предвкушая как все сейчас удивятся его истории.
Но, по мере его повествования лица мужиков менялись, улыбки опускались вниз, брови съезжались на переносице, а дыхание участилось. Демьян взволнованно поглядывал на Лиходеева, а тот сверлил взглядом мясо, жарящееся на костре. Вдруг, ни с того ни с сего, на месте описания, как Кузьма катался по земле около покореженного дерева и блеял на луну, поднялся Федор и стукнул кулаком по столу, так что рюмки и бутылка подпрыгнули вверх.
- Довольно, писатель! Сполна наслушались мы... Не надо было вам следить за убогим… Пойдите лучше восвояси... Мы ничего вам не сделаем, если прямо сейчас до зари вы покинете Волчиху!
- За что же так?! - удивленно заморгал он.
Поднялся и Демьян.
- Послушайтесь Федора, Василий, никто из деревенских в ту часть леса не ходит, кроме Кузьмы и никто не возвращается от туда...
- Кроме Кузьмы, - добавил он через секундное замешательство. - Да, гиблое это место, лихое для люда... а если кто вертается оттуда, то он не человек больше...
- А нежить поганая! - закончил за Демьяна Федор и сверкнул глазами на писателя, от чего тот нервно сглотнул.
- Что за чушь, право... вы городите, господа? Не было там ничего... И никого, больной человек лишь! Кузя только! Что за мрачное средневековье?
- Не знаю, что там у вас было, но принять мы вас больше не можем, плохой знак, смерть несет... Для всей деревни… угроза для всех нас…
- Как бы там ни было, я не покину Волчиху! - возмущенно вскочил писателя, взяв себя в руки. - Я имел здесь крайне важное дело, которое обязан закончить, поэтому уеду не ранее, чем ...
Писатель не успел закончить фразу, потому как голова его с чавкающим звуком треснула под тяжким обухом Демьяна.
Федор смотрел на упавшее навзничь тело молча и по обыкновению своему хмуря кустистые брови.
- Куда его ? - глухо спросил он друга. - Тело, вроде, надо еще уничтожить, не то ходить начнет...
- Свиньям понесли... - так же мрачно ответил Демьян.
Обязанности поделили - Демьян побежал за дом на скотный двор, выгнать свиней, а Федор в сарай за телегой, чтобы труп перевезти. Тело же писателя осталось лежать в луже собственной крови с пробитой головой.
Но когда Федор прикатил телегу, мертвеца на месте уже не было...
***
- А О И Я! - Кузя тянул за еще не остывшие руки писателя. Отчаянная истерика била его крупной дрожью.
Писатель убит... Он не напишет про него книжку, не расскажет какие еще бывает буквы, но самое печальное что больше никто из деревенских в него не поверит! Он навсегда будет взрослым ребенком для них. Люди в Волчихе хоть добры к нему, но всегда снисходительны! Никто не воспринимал его серьезно и никто не стремился научить Кузю чему-либо. Его только жалели, всё спускали ему с рук, даже пропажу названных родителей… Никто не поверил! Потому что он несчастный сиротка... Кузька, которого Бог обидел умом! Но которому дал неведомую силу...
Ворот его рубашки промок насквозь.
-А О И Я! - повторил он, чтобы не забыть. Главное успеть до утра!
***
Наутро вымотанные поисками пропавшего трупа Демьян и Федор, сидели на дворе у Лиходеевых. Солнце уже немало поднялось над горизонтом, голова гудела от бессонной ночи и не было в ней ни единой мысли куда мог деться писатель.
- Может и не было никого? - спросил Демьян.
- Не знаю уж... - угрюмо ответил Федор. Утром проснется жена, понесет завтрак постояльцу, начнет спрашивать... Что же ей отвечать? Что ни о чем таком не знает?
- Федор... - в своих мыслях, мужчина не заметил, что друг его треплет за рукав и указывает на дорогу.
- Федор, погляди-ка... Что это, Федор?
С повозки дядьки Савелия, шатаясь, вылез господин писатель. Он казался слегка хворым, но был вполне себе жив. Нетвердой походкой, словно тень, он скользнул двором, кивнул сидящим на крыльце мужчинам и закрылся в своем доме.
- Э ээто он? - Демьян попытался подняться, но грузно осел назад.
- Не знаю...- то же самое ответил Федор. Было сложно верить глазам, после вчерашнего. Может все дело в самогоне? На двоих две пляшки это не мало... Но он же точно видел, как Демьян его... топором...
- Пойду, подгляну, что он там делает! - Курочкин поднялся и, зачем-то наклонившись вперед, стал красться к окнам дома писателя.
В светлице было окно со стороны улицы и со стороны двора, поэтому мужчине не составило труда подобраться к внутреннему окну и заглянуть во внутрь. Писатель Вяземский сидел за столом... В шляпе и, склонившись низехонько над листком, что-то писал. Понаблюдав некоторое время, Демьян вернулся с докладом:" Сидит... Что-то пишет... Шляпу не снимает..."
Появилась Глафира с блинами и кринкой, стучалась, но ее не впустили. Растерянная, женщина повернула обратно в дом.
- И что нам теперь делать-то?
Демьян чувствовал, что все не правильно. Что после того, как кому-то вогнали обух в голову, никто не встанет и не ходит.... даже если ты нежить.
- Вечером, когда все поснут - приходи, будем исправлять, а я днем покараулю, чтобы не сбежал... - Такой ответ держал Федор.
- Лады, и мотузОк найди, связать надо, не то сбежит, черт окаянный, опять...
На том и разошлись...
***
Федор, не спавший добрых двое суток, прилежно нес свою службу у окна, выходившего на дом писателя. Осторожно справлялся у Глафиры видела ли она постояльца... Принимал ли он еду от нее... На что ответом было - Нет не видела, лишь через дверь он отвечал, что не голоден...
Демьян же проспал весь день богатырским сном и в аккурат на закате пробудился окончательно. Идти на двор к соседям было очень страшно. Несколько раз он возвращался, молился на красный угол, осенял себя крестным знаменем и выходил из дому. Потом вновь возвращался, горячо молил Господа об удаче в их боговерных делах и снова выходил...
Покинув сени, он сел на крылечке и еще немного подождал, ему все казалось что еще рано... Но вот в избах напротив поочередно потухли лампы и Демьян решил, что пора выдвигаться. Чуть скрипнув калиткою, он оказался за забором. Неприятная дрожь в его мужественных сильных руках была для него непривычна и неприятна. Не гоже рабу божьему убояться нежити... Но от чего так стучит в груди?
Он прокрался у самого забора ко двору Лиходеевых и заглянул за ограду - Василий не спал, так как лампа стояла не потушенная. Ветер разгулялся в свежей майской листве, не привычно шелестел листами и скрёб ветками по стеклам.
"Надо Федора подождать, сам не сунусь!" - решил он и прильнул спиной к торцевой стене дома.
Но вот и свет писатель потушил, а Лиходеев все не выходит. Холодный пот струился по спине Демьяна. В голове кружилась только одна мысль:" Федор, выходи! Почему ты не выходишь?" Могучее тело мужчины скоро совсем озябло... Демьян тер руки, прятал их подмышками, но холодный ветер стал лизать его колени. Не выдержав ожидания, он решил пойти позвать Федора, но прежде достал из кармана свой охотничий нож на изготовье.
Тихо ступая и стараясь не появляться в серебристом свете луны, Демьян Курочкин то и дело поглядывая на дверь писательской обители, подошел к крылечку и обомлел...
На пороге сидела жена Федора Глафира, которая тихо плакала... и обнимала парящие в нескольких пядях над землей Федоровы ноги.
" ...и мотузОк возьми! Связать надо, не то сбежит, чертяка, опять"
Демьян бросился к ногам Глафиры и во всем ей повинился... И что писатель за Кузей ходил в запретный лес, и что они с Федором победили его .. И что нынче утром писатель вернулся с Савелием на телеге из города... И что это он виноват в смерти ее мужа...
На каком-то моменте истории Глафира перестала всхлипывать и только всё более выпучивала заплаканные глаза на соседа.
- Послушай меня, Глашенька! Ты же знаешь, вы с Федором мне как родные! Я так тебе накажу - ты беги к сестре своей, Акулине, ночуйте у нее, молитесь с ней о спасении души моей и души любимого твоего... Я пойду к писателю и пока не вспорю его брюхо черное, не ворочусь домой. Так и знай, отомщу за нашего Феденьку!
Глафира молча закивала и повязав платок с плечей на голову, бегом побежала через три улицы к дому своей сестры Акулины Фроловой. Демьян же одним махом срезал веревку, на которой висел его самый близкий друг, внес в сени, сложил его аккуратно на полу и побежал к дому, в котором сидела нежить.
Но выломав дверь и войдя в комнату, отведенную для Василия, Демьян понял, что и тут он опоздал, что скрылась нечисть, пока он Федора из петли вынимал. Не помня себя от ярости и горечи, мужчина выскочил на улицу и в бессилии покрутил головой в разные стороны, не видно ль где этого упыря. Но вот, на задворках, почти поглощенный тьмой замаячил чей-то силуэт. И мыслить на другого было нельзя - писатель это!
С титаническим размахом ног, поспешил он в сторону запрещенного леса... куда местные деревенские не ходили и откуда никто боле не возвращался!
***
Он вошел в лес, будто нырнул в болото. Чаща приняла Демьяна в свои объятия и ухватила крепко. Ночные животные и птицы рычали, пищали, кричали. Ветер стал более сильным, задувал в глаза. Но, не смотря ни на что, Демьян не спускал глаз со спины, которая уводила его все глубже от родной деревни. Неужто леший морочит и путает незваного гостя! Вот уже Демьян видит еще один силуэт справа от себя, а вот и еще один слева... Лесные духи, казалось, обступили и не пускают дальше...
Внезапно что-то тяжелое кинулось ему на голову и он грузным мешком осел на холодную землю. Это был писатель Василий Вяземский. В испуге Демьян где-то потерял свой нож и поэтому ему приходилось отбиваться наугад. Он молотил здоровенными кулачищами по чем не попадя, а попадал он и правда мало. Писатель же крепко вцепился в его голову и что-то шипел по-звериному.
- Я все равно достану тебя, погань! - пыхтел Демьян, с каждым мгновением все меньше веря своим же словам. Он зажмурился и увидел перед глазами качающиеся ноги друга и тогда понял, что если сейчас ничего не сделает, то будут они ему снится до конца дней...
Выпустив мощный поток воздуха, он по-медвежьи зарычал и поднялся на ноги вместе с писателем на голове! Демьян разогнался, и как бык своими рогами бодает недруга, он врезался в ствол столетнего огромного дерева. Писатель завизжал потусторонним голосом, острый сук пробил насквозь его поганое тело и тот оказался пригвозжденным на месте. Ноги Василия продолжали шевелиться, лицо покрылось черными венами и ощетинилось, а руки продолжали неистово тянуться к исцарапанному лицу Демьяна.
Тяжело дыша, мужчина заозираля в поиске чем бы прикончить гадину и увидел по близости не очень толстое старое деревце, сваленное много лет назад и сухое напрочь. Он на скоро смастерил себе что-то наподобие дубины - оборвав с нее лишние сучья, подошел и вонзил более заостренный край прямо в сердце Вяземского. Тот сразу обмяк и тряпьем повис на стволе...
Демьян победно закричал! Он уже не верил что сможет в одиночку потягаться с чертовым отродьем! Он спас свою душу, душу Федора да и вообще всю деревню! Но внезапно кто-то постучал по его спине. Мужчина удивленно оглянулся, кто бы это мог быть? Демьян увидел лишь сияющие в темноте белые глаза, а потом этот некто с силой толкнул его в грудь, отчего Демьян повалился наземь. Голова с глухим стуком ударила о камень, едва торчащий из земли. А камень был небольшим, с кулак, но выступающая сторона была острой и легко вошла в глубь черепа.
От поученной раны душа Демьяна сразу рассталась с телом.
***
В то утро, когда писатель вернулся во второй раз в деревне начали происходить жуткие вещи.
Пока тот, пьяный, покачиваясь выбирался из коляски Савелия, который в третий раз в вечернем сумраке подбирал его в одном и том же месте, на повороте в лес на Волчиху, многие дети в деревне не проснулись. Они не были мертвы, они спали больным сном. Глаза детей были крепко закрыты, губы становились фиолетовыми, а руки и ноги стали холодными, как лед. И сколько бы не плакали у их кроваток мамаши - ребятишки спали беспробудным сном. А те дети, кто все таки и проснулся - вели себя как одержимые - кусались, гавкали, мяукали, кое-какие мычали и даже ржали будто лошади.
На небо же набежали тучи, ветер подул сильнее прежнего, но гроза не спешила начинаться. Глафира, конечно же, рассказала обо всем своей младшей сестре Акуленьке. Та была натурой очень впечатлительной и трагедию сестры приняла близко к сердцу. Детей у Акулины еще не было, она на сносях была и через месяц должна была разродиться, поэтому беда с ребятенками ее не коснулась. Но она внесла здравое предложение предупредить остальных деревенских... Ведь писатель в первый же день обошел все дворы, со многими перезнакомился. Вдруг он в дом кому-то попросится, а человек, ни о чем не подозревая, и запустит нежить под свою сень...
Сама бы Глафира об этом не подумала, но идею поддержала. Пока Филипп , муж Акулины, ушел во дворе животных в хлев загонять, сестры отправились разносить худую весть по Волчихе. К вечеру все соседи знали, что писатель из Петербурга упырь, изводит людей и неведомая хворь детская- это тоже, вернее всего, его рук дело! Поверили все... Беспрекословно... Кто-то испугался, кто-то грозился отправить его к праотцам, на что женщины резонно замечали, что он уж там и был, и даже не единожды!
Все же к вечеру, около дома Лиходеев, который уже не казался таким живым как раньше, а наоборот выглядел покинутым и нежилым, собралась толпа осатанелых крестьян. Многие прихватили с собой вилы, веревки, топоры и просто дубинки или доски. Все были на взводе, но первый камень бросить никто не хотел! Все стояли и молча смотрели на недостроенный Егорушкой дом, который теперь оказался обителью зла, словно замок Дракулы.
- Писатель! - вдруг крикнул кто-то из задних рядов. - Эй, писатель! Хватит писать свои чертовы книги, выходи! Мы знаем, что ты там!
Ответом была тишина.
- Если сам не выйдешь перед наши лица, тогда войдем сами и уже балакать не будем! - послышался второй голос.
Дверь в Егорушкин дом, доселе ни разу не издававшая ни единого звука, вдруг заскрипела, как столетний склеп. И в сгущающемся вечернем сумраке медленно... очень медленно показался сгорбленный силуэт Василия Вяземского.
Толпа снова затаилась и затрепетала. Внешность писателя вовсе не изменилась, но появилось что-то хищное… угрожающее в его маленьких цепких глазах.
-По какому поводу собрание? - невозмутимо поинтересовался он.
Крестьяне молчали.
- Говорите же... Зачем оторвали меня от работы? - голос писателя сквозил нарастающим раздражением.
- Ну, знаете ли, умные люди такого себе не...
Он снова не успел закончить мысль, как в его голову прилетел большой камень. Василий непонимающе заморгал, дотронулся до места, где уже выступила кровь... и, неожиданного для всех, бросился бежать! Но толпа разгневанных крестьян уйти так быстро не дала. Его скрутили, обвязали мотузкОм и подняли над головами.
Писатель извивался всем телом, выл, угрожал расправой за самосуд и властями, пытался кусаться, обещал уйти из Волчихи навсегда. Только люди его уже не слушали. Они жаждали его крови! А когда писатель начал истерично смеяться, все опасения крестьян развеялись.
- Ваши дети все равно сдохнут! - верещал он. - И вы все... Все до одного сдохните! Это предначертано... Запрещенный лес вас поглотит... Запрещенный лес...
Он выкрикивал угрозы и хохотал даже тогда, когда прямо посреди двора раскладывали огромный костер... Его смех вибрировал в жилах крестьян, но все... и мужчины и женщины, молчали, наблюдали, когда несколько самых сильных мужиков бросали Вяземского в огненную пучину.
Животный крик писателя оглушал округу. Будто заворожённые, люди следили за его предсмертным танцем в полыме. Он, как подстреленный лебедь опадал наземь, потом будто восставал и тянул руки к народу, но огня боле не пытался покинуть.
- Люди! Смотрите! Это ж дом Раболеповых полыхает!
Все разом оглянулись от костра с погибающим писателем и увидели первые языки пламени, облизывающие крышу дома одного из мужиков, который бросил писателя в огонь… А следом, будто по колдовству какому, один за другим разгорались соседние от Раболепных дома.
***
На следующее утро писатель не вернулся...
Да и возвращаться больше не куда было. Земля на многие версты выгорела дотла и стала черной и горячей. Обугленные остовы деревянных хат все еще дымились кое-где, каменные печи, которые были в каждом доме покрылись сажей и словно мрачно пялились на пожарище. Ни людей, ни животных ... никого...
И только деревенский молохольный, сильно припадая на одну ногу уходил из сгоревшей Волчихи в сторону своего волшебного дерева, даровавшего ему все, чего ему захочется...