Анекдоты для Завального
Думаю, что если вы читали первые два «анекдота», то поняли, что речь идет просто о занимательных историях без задачи высмеять. Потому читайте. Перестанете читать – сменю рубрику.
Такое впечатление, что последнего моего студенческого года и не было вовсе. Вернее, год был – университета в нем не было. После того, как я развелся с моей первой женой, казалось, были сброшены последние путы. Я преодолел детские «обязательства» жить по правилам, выбился из степенной колеи, в которой упорно продвигались все мои родственники. У меня была квартира, то есть я отрезанный от семьи ломоть и должен зарабатывать себе на хлеб.
Чего я тогда умел? Пошел в рядом расположенную школу (номера уже не помню) за рестораном «Океан». Дети как дети. Ужас заключался в том, что я никогда не общался с такими, «как все». Я таких старательно избегал. Нет, не демонстрировал свое отношение – не замечал. А здесь учить! Значит, разговаривать на их языке!
Научился я этому только двадцать лет спустя, когда уже «взрослым» человеком пришел на кафедру теории и истории культуры под крылышко Вити Мачнева. Тогда я уже знал не только что говорить, но о чем говорить и зачем говорить, а также умел планировать возможные последствия всех моих «наставлений».
А тогда мне – двадцать один год, мои школьницы(ки) – лет на пять моложе. Есть некие представления о математике, знание основных законов, но общая картина – расплывчатая, связать геометрию с теорией множеств так, чтобы это поняли дети пролетариата и вчерашнего крестьянства, я не мог. Но им сдавать экзамены, а мне вставать в половине седьмого каждый день. Им эта математика – до столба: они в армию да на фабрику, а мне вечерами тетрадки проверять и к занятиям готовиться да диплом всё-таки писать.
Может, я и остался бы в этой школе, но извечная привычка (от которой я и поныне не избавился) заполнять собою всё имеющееся вокруг свободное пространство, помноженная на желание не просто зарабатывать, а зарабатывать много, подставила мне подножку. Я взял еще и вечерне-заочную школу железнодорожников.
Это была поэма! У меня был один класс в школе возле парка Щорса и несколько часов в железнодорожных воинских частях, ближняя из которых квартировалась в Кинеле. В классе было четыре ученика – как в учебнике дружбы народов: венгр из Закарпатья, который кроме родного языка чего-то там знал по-польски, самую малость по-украински и практически не понимал по-русски; представитель северных народностей, который до призыва вообще ничего, кроме оленя да моржа не видел; молодец с Северного Кавказа и мордовский паренек из глухой приволжской деревни.
Учились ли они до призыва в школе – неясно, умели ли они думать – сомнительно. Но тяга их к знаниям была огромна – когда я приезжал, их безоговорочно снимали со всех видов работ, и пока я находился в части, они могли немного отдохнуть от стройбатовских тягот. К воинской службе их подразделение не имело никакого отношения – я полагаю, что это была та категория призывников, которой опасались давать оружие. Не из-за возможного взрыва агрессии с их стороны – оттого, что пытливые умы их начнут производить с оружием некие манипуляции, способные вызвать непредсказуемые последствия.
Ребята спали у меня на уроках, я же медленно рассказывал им байки из мира арифметики, алгебры и геометрии, не надеясь, впрочем, что сквозь сон идеи, к тому же высказанные на незнакомом спящим языке, способны усвоиться сами по себе. Я отрабатывал «ораторское искусство», логику учительских рассуждений и не мешал бойцам «косить» от стройбата.
Но к этим поездкам тоже нужно было готовиться, да и три часа пути туда-обратно – время. В итоге я запутался окончательно: зачем мне все эти навыки, если я не собирался становиться математическим педагогом? Зачем эти копейки, когда есть сотни иных путей – более прибыльных и интересных?
На том и порешили. Я бросил учительство, устроился дворником в соседнюю ЖКО – два участка; помогал «толкать» присылаемые через «Сохнут» благотворительные посылки; «шакалить» на книжном рынке и в филателистическом клубе, а также начал литераторствовать. Последний вид заработка был самый «сладкий»: и почетно, и любимо, и разнообразно. Писал сценарии для «самоделки», заметки в газетки и многочисленные рефераты, контрольные работы – и по гуманитарным наукам, и по математике – их мне сбрасывали старшие товарищи по факультету.
Всё это приносило вчистую – четыре-пять инженерных окладов ежемесячно. Какие тут лекции. Я понимал, что диплом будет, специальные предметы тоже сдам, но научный коммунизм…
Его преподавал нам абсолютный идиот – да простит меня Всевышний за то, что я дурно отзываюсь о покойнике. Читал он совершеннейшие догмы, даже без малейших попыток их приукрасить. Я пришел на первые две лекции, понимая, что без сего славного предмета диплома мне не получить никогда.
Чуть позже мне рассказывали немало забавных случаев о моих знакомых, оконфузившихся именно на НК. Л. – умница, дизайнер – сдавал научный коммунизм в 82-м году. Чего-то проблеял, последний вопрос: «Что вам наиболее запомнилось в «Целине»? Какой фрагмент вам нравится более других?» В ответ, мгновенно: «Образ деда Щукаря!» И комиссия, возмутившись, что над ней потешаются (они и подумать не могли, что молодой человек в начале 80-х не понял, что его спрашивают не о романе Шолохова, а о трилогии генсека), влепила Игорю «банан». Его не допустили к защите диплома, и получать его пришлось только на следующий год после повторной экзекуции на экзамене по политзрелости.
Так вот, после двух лекций я бросил это дело. Слабая «отмазка» у меня была – лекции по времени совпадали с уроками в школе, куда я устроился при вспоможении декана. При крайних обстоятельствах меня – отличника, общественника и рубаху-парня – думаю, отмазали бы, но препод уперся и публично пообещал, что на «госе» меня завалят, так что не только красного, но и никакого иного диплома мне не видать.
Спас случай: возвращаясь с конференции в Ростове-на-Дону, мой «противник» в поезде перебрал, сердце не выдержало, и он скончался. За месяц до экзаменов. Срочно поменяли преподавателя – на замечательного. Он не был ортодоксом, он смеялся над догмами и не старался построить нас под прогнившие коммунистические лозунги.
На консультации я, помню, задал ему три вопроса: «Можно ли говорить о том, что у всех коммунистов – атеистическое мировоззрение, если папу Иоанна Павла II под радостные приветствия толпы встречал первый секретарь польских коммунистов Эдвард Герек? Можно ли говорить о затухании в социалистическом обществе межнациональных конфликтов на фоне венгерских погромов в румынской Трансильвании? И можно ли говорить о том, что социализм способствует развитию научного мышления, если всякое инакомыслие в гуманитарных дисциплинах, политологии например, пресекается при посредстве карательных органов?»
Это был май 1980-го. После консультации новый препод сделал знак, чтобы я остался, и, когда все вышли из аудитории, хлопнул меня по плечу и посоветовал все-таки быть поосторожнее. То, что он не стал подозревать во мне «стукача», тогда даже не мелькнуло у меня в голове, а сейчас, спустя тридцать лет, имея обо всём происходившем совсем другой, взвешенный взгляд, могу сказать, что и репутация тому причиной.
Да, тогда у меня было сокровище, которое правильнее всего называть репутацией. Я был независим, способен к аналитике и не боязлив. За три года до беседы на консультации почти то же самое сказал мне Евгений Фомич Молевич, которого я не без гордости могу считать и учителем, и старшим товарищем. Практически сорок лет мы не то чтобы пересекались, а общались с ним. Общались регулярно, судьба сводила нас в самых неожиданных обстоятельствах и по самым чудаковатым поводам.
Но тогда на втором курсе у нас заболела ассистентка, которая вела семинары по диалектическому материализму, но знала его «от сих до сих», да и «душу свою» не вкладывала. И перед нами предстал мэтр! Легенда! Человек, который в шестидесятые придумал первый свободный дискуссионный клуб в политехе; кто не убоялся партийных репрессий и отстоял свое право на любовь; кто был всегда в оппозиции к догматикам, за что не имел возможности защитить докторскую до самой перестройки.
Фомич пришел без предупреждения. Мы же были «готовы» как всегда. В таких случаях выпускали меня, но и я не был уверен, что «формы существования материи» – это та самая тема, которая позволит просочиться в беспредметный диспут на околомировоззренческие темы. Но надо ведь – удалось! От скучного диамата мы с Фомичом начали обсуждать свежие (это 1976 год!) статьи Андрея Дмитриевича Сахарова, состояние диссидентского движения.
Молевич, надо сказать, оживился, почувствовав сопротивление (в оппозиции-то он в оппозиции, но не следует забывать, что в оппозиции внутрикапээсэсовской, что он всегда был социалистом и антилибералом). Проспорили все полтора часа, забыв тему семинара. И после занятий он вытащил меня на кафедру: «Если вас что и погубит, так это ваш язык!»
Это не единственное пророчество «основоположника самарской политологии» на мой счет, но очень лестное. Когда родился сын, он сказал, чтобы обязательно отдали его учиться к нему: «У двух таких активных родителей сын должен быть активным в квадрате».
Когда я ушел в журналистику – получил самый ценимый комплимент: «Я бегаю за вами как мальчишка – пытаюсь угадать, в какой газете вы будете работать следующие полгода, чтобы подписаться именно на нее. С вас я начинаю чтение газет».
Кстати, тогдашний наш с Молевичем «диспут» привел к тому, что на четвертом курсе, когда была пора всерьез задумываться над темами дипломных работ, он предложил мне писать диплом у него. Философского факультета в Куйбышевском университете не было, но можно было договориться с мехматом и обозначить тему как философско-методологическую, получив возможность в дальнейшем перебросить документы в философскую аспирантуру.
Предложение мне льстило, но предать своего научного руководителя-математика я не мог. Фактически его вмешательство на втором курсе предопределило всё мое дальнейшее обучение – зачем было обижать. Я был гарантированный «отличник». Почти гарантированный. Нет, ему ничего бы не было, но уход можно было трактовать как предательство…
***
Если старшие товарищи будут рассказывать, какие они были «ботаники», не верьте.
