От автора:
в детстве я очень любил северные сказки и мифы да и сейчас люблю. Когда я писал эту этносказку, поставил перед собой две задачи. Первая – сохранить традиционные основы нивхских мифов, отсюда структура, аутентичные персонажи, их поведение, язык, загадки и пути их решения. Вторая задача – "вписать" сказку в сегодняшнюю реальность, отсюда история нивхского мальчика Тынвика. До сих пор считаю, что написать этносказку - дело сложное.
Чтобы выполнить эти задачи, пришлось немало поработать: изучать культуру северного народа, общаться с носителями языка, даже побывать у них в гостях.
Думаю, у меня все получилось. Сказку рекомендовали для чтения школьникам, она была опубликована в замечательном сборнике "Внеклассное чтение" издательства "Союз писателей".
Всем желаю приятного новогоднего чтения ☺
Почему зима такая длинная
Холодно…
Северные ветры — ве́хры злые — выдувают из щелей между бревен дома мох и паклю. В небе огромная черная рыба-туча мечет икру — снег.
Снег падает и падает: уже засыпал тропинки, навалился сугробами на двери, тяжелыми шапками укрыл лапы зеленых елей и изумрудных пихт. Когда сквозь серое марево в небе появляется желтый, словно топленое масло, ломоть солнца, все вокруг искрится — хоть глаза закрывай. Горят ледяные крупинки розовым, синим, ярко-малиновым, фиолетовым блеском.
Ты́нвик глаз не закрывает…
В такие минуты он, натянув меховые сапожки, варежки, связанные атьмой — бабушкой, накинув куртку, подбитую песцовыми шкурками, выскакивает во двор. Мороз щиплет щеки, ресницы тотчас белеют, а мех на капюшоне от горячего тынвикового дыхания превращается в колючие ледяные иголки.
В непогоду гулять нельзя — ветры защекотать могут до смерти, а чуть проглянет солнышко — пожалуйста.
Да только не гулять вышел Тынвик. Он деловито, как взрослый, обходит дом, затыкает вытащенный ветром мох обратно в пазы отцовским ножом, вдавливает паклю, с наслаждением вдыхает — особенно острый зимой — запах пропитки: льняная лента вся в хвойной смоле, пожевать хочется.
Не взятые отцом в город собаки ластятся — большие, лохматые, снег и холод им нипочем, черные глаза маслятами выглядывают из шерсти — хитрые, веселые. Лайки любят Тынвика, знают, что сейчас он нарежет на полоски жирную завяленную рыбу и разбросает вкуснятину по мискам…
Потом Тынвик немного постоит на порожке, счищая ледышки с варежек, прислушиваясь, не звенят ли колокольчики на шеях отцовских хоро́в – олешек, и нырнет в домашнее тепло.
Печка топится жарко, рассыпает по полу огоньковые блики.
Пахнет летними травами, вяленой рыбой, хлебом, редкими в стойбище семечками подсолнуха.
Тынвик скидывает куртку, топает к низкому столу – пы́ршу, куда бабушка уже поставила сковородку со скворчащим мясом, кружку с обжигающим чаем, заваренным на сушеных малиновых листьях, на плошке — куски хлеба, щедро намазанные маслом — ешь, мужичок.
Атьма́ — большая, грузная — сидит на лавке, укутав ноги в оленью шкуру, щелкает семечки, смотрит на печной огонь, думает.
— Тынвик, к вечеру метель будет, да не метель — пурга… — говорит протяжно, как утица, растягивает гласные звуки. Бабушка все знает, и о погоде — тоже.
«Метель — ерунда, пурга — плохо, — огорчается Тынвик. — Метель — лишь ветерок со снегом, а в пургу сам морской хозяин Тла́ни-ла́ — сильный и злой ураган, какой только и есть на свете, — сходит с небес, проверяет свои владения. В пургу в шаге от себя ничего не увидишь, кроме снежной пелены, и ничего не почувствуешь, кроме жгучих прикосновений мороза и дикого желания — спать. В пургу ездовых оленей ласковой просьбой с места не сдвинешь, разве что криком. Это значит, отец задержится, «перепургует», как говорится…»
Да вот только бы не ринулся отец в путь на погибель, зная, как ждут его Тынвик-сын и мама-бабушка.
К вечеру пурга действительно разыгралась. Тлани-ла задул в маленькие оконца, завыл во дворе, охапками зашвырял комьями снега так, что стены домика задрожали.
В зимовнике не страшно! В чуме, конечно, было бы иначе, но чумы ушли в прошлое, как и многое другое.
— Атьма, ну почему зима у нас такая длинная? — посетовал Тынвик, забираясь на лежанку. — Потому что север, что ли?
Бабушка рассмеялась:
— Что ты, внучек! Она у нас еще короткая. Хочешь тылгур?
Тынвик устроился рядом с нею, положил голову на шкуры. Приготовился слушать тылгу́р — историю то есть, сказку…
Давно это было. Мир тогда не знал времен года. Не было ни весны, ни лета, ни осени — одна зима только и царствовала. Так захотели боги, так и сделали для нашего северного края — вечную зиму.
В одном стойбище жили три брата-красавца. Девушки по ним сохли. Братья были смелыми охотниками, удачливыми рыбаками, умными, когда нужно, и весельчаками — в свой черед.
В тылгурах не называют настоящих имен героев, но прозвища их хранятся в памяти людей.
Младший — статный, как березка, светлый лицом, с бровями соболиными, с очами черными — шаловливый Науку́н, стало быть, «озорник».
Средний — крепкий, как дерево, волосы коричневые, карие глаза так и сверкают, говорун и насмешник, прозвали его Кысом, что означает «счастье».
И аки́ — старший брат — рыжий, глазами светлый, как речка подо льдом, рассудительный, расторопный, старательный, потому Каскази́ком его окликали.
Раз пошли братья на охоту за лисами, да заблудились. У Наукуна лыжи сломались. Пока братья их чинили, налетел ветер, замел все следы. Братья — не промах, стали искать дорогу домой, долго шли по лесу, потом по побережью между скалами. Недалеко уже были от стойбища, как вдруг видят…
Кто-то поставил в еловом распадке капкан, а в том капкане бьется, исходит плачем невиданное существо: голова медведя, лапы рысьи, тело как у тигра, а хвост куцый — заячий. Хотели братья подстрелить чудовище, настроили луки, да только взмолилось оно человеческим голосом:
— Не губите, добрые люди, сторицей отплачу, не пожалеете.
Переглянулись братья — и у них вместо сердец не камни — пожалели зверя и освободили из капкана.
Тотчас он ударился о снежный наст, пятная белизну кровью, покатился по стланику, обернулся стариком с длинной седой бородою.
Это оказался сам Ло́нгун-месяц. Бывает, что и духи ловушек не замечают.
Обрадовался Лонгун освобождению, говорит:
— Жалко, нет у меня братьев, один живу я в небесной темноте, к стойбищам спускаюсь редко, но вас награжу щедро. И не отказывайтесь, — сказал старец, заметив, что смущенные братья машут рукавицами из рыбьей кожи, — счастье не каждому дается по заслугам. Слушайте и запоминайте накрепко. Возвращайтесь в стойбище, живите, как прежде. Придет пора — почувствуете зов. Тогда идите по одному на берег моря, дождитесь самую большую волну, и пусть она, ломая льды, хлынет на берег и замочит ваши унты. Странное будет происходить кругом, но не удивляйтесь, ждите терпеливо, тогда придет счастье.
Так и поступили братья.
Однажды, накануне своей свадьбы, почувствовал зов младший брат — Наукун, побежал к морю, как будто тащил кто-то на веревке, дождался мощной волны. Волна проломила льды, тронула сапожки языком: «Шшшшшш…»
Небо вдруг посветлело, деревья выпустили почки, всюду появились проталинки. В укромных местах между скалами из снега показались нежные ростки с маленькими цветочками-звездочками. Наукун бросился собирать цветы, пока не исчезли, для невесты. Совсем забыл он о предостережении Лонгуна-месяца, что нужно терпеть и ждать. Да и чего ждать? Жить нужно! Радостный, вернулся Наукун в стойбище. Была пышная свадьба, и невеста — чудо как хороша — с вплетенными в черные волосы чудесными цветами.
Через некоторое время зов настиг среднего брата — Кыса. Он понесся к морю, и было все так, как говорил добрый Лонгун.
После того как волна лизнула унты, началось волшебство: на синем небе из-за белых облаков выглянуло редкое для северян солнце — яркое, желтое, слепящее. Сугробы исчезли, обнажился горячий песок. Кругом зазвенела мошкара, зароилась тучами над кустами распустившегося шиповника. Березы вместо крохотных листочков выпустили обильную узорчатую зелень, поднялись над скалами. На берегу, среди ракушек и водорослей, засновали пятнистые крабики, карабкаясь по обкатанным водой камешкам, кускам дерева.
Кыс почувствовал, что потеет в меховой куртке. Жарко! Как терпеть такое тепло?! Он скинул куртку, а за нею и рубаху, украшенную орнаментом, сапожки, штаны, остался в исподнем, разбежался и с радостным криком бросился в ласковые волны моря.
Долго плавал Кыс, забыв о делах в снежном стойбище. Потом растянулся на горячем песке и слушал, как чайки, ныряя в воду, кричат и дерутся за рыбу.
Недалеко на пенном гребне черным пятном юркнула толстая нерпа, дразнилась словно. Кыс схватил сеть, без которой не выходил из стойбища, ринулся за нерпой по берегу, бежал долго, проваливаясь в мокром песке, а тот вдруг превратился в сугробы. Вспомнил Кыс, что нужно терпеть тепло, а не мчаться по берегу сломя голову, остановился, но было уже поздно…
Так и вернулся средний брат в стойбище — без одежды, зуб на зуб не попадал.
Кыс закутался в шубу, сел греться у костра и рассказывать всем любопытным о жарком волшебном солнце.
Пришел черед старшего брата — Касказика. И он почувствовал зов, поспешил к морю. После поцелуя волны небо оделось в оранжевую шубку облаков. Вместо снега с небес потекла вода — дождь. Росинки заискрились на красных гроздьях рябины. Ржавчиной и охрой окрасились большие листья тополей. В прозрачной реке, что впадала в море, запестрели разноцветные спины усталых от нереста рыб. Под елками и березами выросли грибы, засверкали масляными шляпками. Из черной жирной земли вздыбились огромные лопухи.
Касказик сел под один такой зонт-лопух, вытер капли с шеи и задумался.
Причуды погоды рождали в голове разные мысли: где мечет икру красная рыба, если кругом лежат сугробы? Почему чайки не улетают в теплые края? И где эти самые теплые края, о которых так много говорится в легендах? С чего ягоды — морошка, клюква, брусника — зреют прямо под снегом? И другие мысли тоже… Почему девушка с черными косами и глазами-угольками шлет улыбки не ему — Касказику? Что делать в этой жизни — длинной-длинной, как сон? Говорят, люди мудреют с годами, но разве морщинки на лице прибавляют ума?
Долго сидел Касказик, погруженный не в красоту окружающего мира, а в свои мысли, очнулся потом, подумал, что, видимо, пропустил точку терпения. Ну что ж, так тому и быть — судьбу не обманешь. Старший брат отправился в стойбище — записать вопросы и найденные ответы.
Все три брата побывали у моря, они помнили о приключениях, но не сразу поняли, что мир стал меняться.
Пришла весна, которую тогда еще никто и не называл весною.
Удивленные люди смотрели, как плачут снега, обнажая черную землю, как пробиваются зеленые стойкие побеги будущей роскошной травы, омываются веселыми ручейками, как все вокруг растет, тянется к свету. Завороженные, люди слушали щебет прилетевших незнакомых птиц, писк первых комаров, тяжелые плески рек, уносящих крошащиеся льдины в море. Нивхи смыли с лиц нерпичий жир, защищающий от холода, скинули рукавицы, распрямили плечи, почувствовав юность земли.
Недолгой была весна, впрочем, как и сама юность.
Зима не вернулась…
Весну сменило лето — жаркое и прохладное одновременно. Все, что росло, выросло, распустилось. Молодое, но взрослое… В такой теплыни люди отдыхали много: купались, плели венки из прекрасных цветов, вечерами под высоким небом с россыпью звезд пели протяжные старинные песни, любили, дружили. Не заметили, как быстро прошла и молодость мира.
За летом — осень. Ядреная, щедрая. Кругом в желто-охряном мареве рдели гроздья рябин, лопались на кедровом стланике шишки, полные орехов, реки кишели рыбой, идущей на нерест — толстой, глупой — хватай и бросай на берег. Люди поняли, что это особое время, когда многое нужно сделать. И они принялись за работу: собирали травы и коренья, сушили ягоды и грибы, строили дома, смолили лодки, много охотились, рыбачили, вялили и солили рыбку, заготавливали икру. Люди щедро делились богатствами осени с медведями, нерпами, выдрами, оленями… Зрелость, что ни говори, ответственность не только за себя, но и за все вокруг.
— Люди не испугались зимы? — спросил Тынвик. — Ведь она вернулась?
— Может, испугались сначала, но смена времен года повторялась, и все привыкли, — улыбнулась атьма. — А ты говоришь — зима у нас длинная.
Тынвик глянул на стенной календарь, где весна, лето, осень и зима одинаково наделены тремя месяцами.
Ой, врет календарь!
Весна на севере совсем короткая. Лето чуток длиннее, но в радостях отдыха не успеваешь им надышаться, оглянулся — уже прошло. И все радуются богатой осени, не забывая о том, что дальше — зима.
«Длинная все же», — вздыхает Тынвик, устраиваясь удобнее на лежанке, слушая, как бушует пурга на улице. Он решает быть очень терпеливым, не как три брата. Может быть, тогда…
Тынвик просыпается от звука родного голоса, глаз не открывает — сон-сказка о добром Лонгуне-месяце и о трех нетерпеливых братьях не хочет уходить.
Отец подхватывает Тынвика с лежанки, прижимает к себе, подкидывает к потолку, снова прижимает — большой, теплый — щекочет сонного мальчишку холодными еще усами.
А во дворе звенят колокольчики на пока не выпряженных оленях… Счастье…
Другие мои произведения в подборке
© Алексей Ладо
Буду рад вашим отзывам.