Север всегда притягивал к себе человечество. Начало этого притяжения следует искать в античной и, может быть, в гораздо более ранних эпохах. По крайней мере, во времена античности уже сложилась и достигла достаточно высокой степени совершенства этнографическая и географическая картина представлений древних о северных странах. Она включала как сведения легендарной географии, например, сказание о походе аргонавтов или легенду об амазонках, так и реальные знания о географии ойкумены, в том числе и Севера, полученные в результате греко-финикийских плаваний, практического опыта греческой колонизации, военной и торговой экспансии во времена Александра Македонского и затем в римскую эпоху.
Географические открытия и научные исследования, например, принятое Аристотелем и развитое Дикеархом учение о шарообразности Земли, определили уровень географических трудов античности: «Географии» Эратосфена и «Географического руководства» Птолемея. М. Кэри и Е.
Уормингтон, специалисты по античной географии, отмечали даже любопытную особенность влияния античной географии на географию нового времени, которая состояла в том, что географы нового времени преувеличивали ценность знаний античных географов по сравнению с их собственными. На картах нового времени вплоть до XVIII века всё снова и снова появлялись мифические географические названия, касающиеся и северных стран, почерпнутые из античных «Географий», которые, несмотря на научные достижения и реальный опыт исследования новых земель, так никогда и не освободились от мифологического материала.
В отечественной историографии имеется основательная работа, в которой собраны и исследованы знания древних о северных странах Л. А. Ельницкий, (Ельницкий Л. А. Знания древних о северных странах. Москва, 1961.) Автор работы, скрупулезно проследил развитие античной географической науки, и прежде всего географических знаний о северных странах, на всем протяжении античности — от древнейших представлений о северных странах через архаическую, классическую и эллинистическую эпохи — до конца античного мира. Ельницкий сделал вывод, что античная география всегда использовала и реальные, и мифологические сведения о мире. Её характерной чертой являлось «присваивание» мифологических наименований вновь открываемым местностям или новым этнографическим явлениям. Затем, по мере расширения рамок известного грекам мира, происходившего в процессе греческой колонизации, мифические наименования начинают отступать к наиболее отдаленным, периферийным районам ойкумены.
При этом наблюдается перенесение одних и тех же названий на различные географические объекты и тем самым перемещение наименований рек, племён, населенных пунктов и даже горных хребтов. Естественно, что при таких условиях сведения о географии окраинных областей древнего мира отличались семантической неопределенностью, поэтому Л. А. Ельницкий, исследуя представления древних о северных странах, ставит перед собой задачу выявить «рациональное зерно в различного рода древних мифологизациях, затемняющих и искажающих географическую картину малоизученных греками стран»
Это, несомненно, важная научная задача, но она узка, если её пределами оказываются разнообразные явления психологии, идеологии, философии, с которыми, помимо реальных географических знаний, связаны представления античности о Севере. Эти представления способствовали открытию иной культурной традиции — нордической, которая и последующие эпохи включила в себя и элементы магической географии, и практические сведения о северных странах, так необходимые для мореходов в век Великих географических открытий, и теоретические построения мыслителей нового времени, и тщательные археологические исследования в странах Северной Европы.
В античности существовало географическое понятие, сыгравшее первостепенную роль в определении нордической традиции: это — остров Туле, представлявший, по мнению древних, крайний северный предел обитаемого мира (Ultima Thule). Заслуга открытия Туле принадлежит, как известно, великому массалиотскому путешественнику и исследователю Пифею, жившему в IV веке до н. э. Пифей совершил беспримерное по тем временам плавание, ставшее одним из
величайших периплов древности. Он вышел из Массалии (современный Марсель), прошёл через Геракловы столбы (пролив Гибралтар), обследовал побережье Испании, следуя по Бискайскому заливу, затем побережье Франции. Выйдя к берегам Бретани, Пифей затем направился к Британским островам. От мыса Белериум (современный Ленде Энд) он сделал полный круг вдоль британского побережья, возвратившись в свою отправную точку.
По пути от северного берега Шотландии, Пифей прошёл до острова Туле. Затем он вышел в Северное море, обогнул Кимврский полуостров (современная Ютландия), дошёл до Балтики и вернулся в Гадес (современный Кадикс). Его путешествие от Массалии до Гадеса насчитывает от 7000 до 7500 миль.
Кэри и Е. Уормингтон отмечают, что перипл Пифея был подвигом, по смелости предприятия вполне сравнимым с путешествием Христофора Колумба, хотя Пифей никогда не терял землю из виду. Если же рассматривать пройденное расстояние, то оно превосходит знаменитое плавание Колумба в 1492 года. М. Кэри и Е. Уормингтон считают, что Пифей «имеет больше всех прав быть помещенным среди самых великих исследователей даже современной эпохи».
Пифей был великим путешественником, он был также большим учёным. Результаты своей экспедиции он изложил в большой работе «Об Океане». Пифей был выдающимся астрономом и математиком. Гиппарх обвинял Эвдокса Книдского в ошибке, когда тот утверждал, что имеется некая звезда, всегда остающаяся на том же самом месте, которая и является полюсом мира. Для опровержения этого ошибочного положения Гиппарх использовал астрономическое наблюдение Пифея, определившего, вопреки мнению Эвдокса, на небе точку Северного полюса, в которой нет никакой звезды, но которая образует со смежными звездами почти правильный четырехугольник (Hipparch. Enarrat. ad Arat. et Eud. Phaenom., I, IV). Этими звездами были «р» Малой Медведицы, а также «а» и «к» Дракона. Точка Северного полюса в середине IV века до н. э. была ближе к звезде «Р» Малой Медведицы, тогда как сейчас она удалена от звезды «а» этого созвездия на градус. Оставляя в стороне эти астрономические тонкости, отметим, что Гиппарх, самый великий астроном античности, принял поправку, сделанную Пифеем. Пифей также вычислил широту Марселя (древняя Массалия) с точностью до нескольких минут (43° 3′ вместо 43° 17′) .
Вдобавок к большим познаниям в астрономии и математике, которые признавали за ним античные авторы (Strabo, IV, 5, 5; VII, 3, 1), Пифей был одним из самых крупных физиков своего времени. Г. Брош (Broche G. Pytheas le Massaliote. Paris, 1935. P. 38-45), самый скрупулезный исследователь путешествий и научного творчества Пифея, написавший о нём капитальную работу, приписывает Пифею создание неординарной теории морских приливов и отливов.
Считается общеизвестным, в соответствии со свидетельствами Плутарха и Псевдо-Галена, что Пифей установил соотношение морских приливов и отливов с фазами луны (Plutarch. De plac. Philosophorum, III, 16; Pseudo-Galen. Ttepi 91X00. штор., С. 12). Г. Брош, однако, считает это сообщение недостаточным и эту недостаточность относит за счёт некомпетентности в этих вопросах Плутарха и Псевдо-Галена, которых он называет «эти два компилятора»
Для раскрытия теории Пифея Г. Брош использует три других текста. Два из них принадлежат Страбону. В первом Страбон (I, 3, 1) рассказывает, что Эратосфен, описывая изменение направления течения в Мессинском проливе, которое происходит четыре раза приблизительно в течение каждых 24 часов, связывает это явление с приливами и отливами в океане и отмечает их точное соответствие с суточным движением луны вокруг земли. По мнению Г.Броша, Эратосфен, который никогда не видел океана, говорил об океанских приливах и отливах, полагаясь на реляцию Пифея, за исключением которой у него не было других источников по этим вопросам.
«Таким образом, — замечает Г. Брош, — именно Пифею мы должны приписать это восхитительно ясное и точное описание прилива и отлива в их соответствии с суточным движением луны»
Однако теория Пифея была значительно шире той её части, которую Эратосфен сделал своей. Плутарх и Псевдо-Гален сообщают, что он установил связь между приливами и фазами луны, однако в теории Эратосфена речь идёт не о месячных фазах луны, а только о её ежедневном движении. Соотношение приливов и отливов с месячными фазами луны объясняется в другом тексте Страбона (Strabo, III, 5, 8), в котором он излагает теорию Посидония по этому поводу: приливы и отливы бывают особенно сильными во время новой и полной луны и наоборот убывают, когда она находится в первой и последней четверти. Открыл ли это сам Посидоний? А может быть, он это сказал, следуя за Пифеем? Вполне вероятно, что можно ответить утвердительно на второй вопрос.
Известно, что Пифей занимался проблемами соотношения приливов и отливов с фазами луны. Чтобы уточнить сделанные наблюдения, он имел в своём распоряжении шесть месяцев плавания по океану. Посидоний же ограничился тем, что провел какое-то время в Гадесе. Как справедливо заметил Г. Брош, «всё, что можно приписать Посидонию, это краткую проверку закона, открытого Пифеем. Его короткое пребывание в Кадиксе не позволяло ему большего» .
Однако имеется третий элемент в законе о морских приливах и отливах — это их годичный ритм. Их амплитуда зависит ещё от времени года, находясь в связи с солнцестояниями и равноденствиями. Открыл ли Пифей и этот годичный ритм?
Сохранился текст Плиния, который позволяет ответить утвердительно на этот вопрос, используя те же доводы, что и в предыдущем случае. Плиний (Н. N., II, XCVII, 99) пишет, что океанские приливы бывают особенно высоки в период осеннего равноденствия и особенно низки в период летнего солнцестояния. По мнению Г. Броша, это наблюдение не могло принадлежать лично Плинию, у которого не было никакого морского опыта, в то время как Пифей прямо наблюдал приливы осеннего равноденствия и летнего солнцестояния на тысячах километров в Атлантике. К тому же, находясь в пути, он был сосредоточен на этом феномене.
«За этой фундаментальной страницей Плиния, — пишет Г. Брош, — лучшей, которую нам оставила античность по поводу морских приливов и отливов, стоит очевидно и прежде всего Пифей, который к тому же прямо упомянут в этом отрывке Плиния» .
Однако первооткрывателя, которому доверяли лучший астроном и лучший географ античности, постигла, по замечанию Л. А. Ельницкого, «жестокая и странная судьба». Античность в целом не воздала ему должного. Главные источники, посвященные Пифею, и такие большие авторитеты, как Полибий и Страбон, не только высказали сомнение в правдивости рассказов Пифея и в самой вероятности его путешествия, но и прямо объявили его лжецом. Из двоих более осторожен Полибий. Полибию кажется невероятным, чтобы простой человек и к тому же бедный мог преодолеть такие большие расстояния, и плывя по морю, и
путешествуя по суше (Strabo, Ibid. P. 43; Broche G. Op. cit. P. 44.; Ельницкий Л. А. Указ. соч. С. 113. II, 4, 2).
Сам Страбон утверждает, что Пифей оказался самым большим лжецом (Strabo, I, 4, 3), что он рассказывал ложные вещи об известных странах и очевидно, что он ещё больше выдумывал о тех, которые удалены от всего остального мира (Strabo, IV, 4, 5). Эти сообщения древних поставили перед современной наукой фундаментальный вопрос: совершил ли Пифей на самом деле свой перипл или «он сочинил из фрагментов и отрывков, заимствованных там и сям, и из роскошных образов своего собственного воображения фантастическую сказку морехода?»
В отличие от античности современность встала на защиту великого массалиота. Г. Брош, самый большой апологет Пифея, защищает его от обвинений Полибия искренне и непосредственно, переходя «на личности». Он недоумевает, как Полибий, два века спустя оказавшись в Массалии в компании Сципиона Африканского и сам признаваясь, что им не могли сообщить ничего достоверного о знаменитом путешествии Пифея, мог тем не менее получить достоверные сведения, что Пифей был беден.
По мнению Г. Броша, истина состоит в том, что Полибий, историк и географ, гордый своими собственными путешествиями и чрезвычайными способностями к наблюдению, которые принесли ему дружбу выдающегося римского полководца, отказывался допустить, чтобы неизвестный массалиот, который не пользовался такой могущественной поддержкой и, следовательно, a priori был простым частным лицом без средств, мог увидеть в десять раз больше стран, чем он сам. Г. Брош полагает, что в действительности Пифей, который до путешествия посвящал свою жизнь долгим и трудным астрономическим наблюдениям, должен был обладать некоторым состоянием, чтобы иметь возможности для занятий такого рода.
В защиту Пифея от нападок Полибия выдвигались и более объективные возражения. Для массалиотов, которые вели торговлю с североевропейскими племенами, предприятие Пифея имело вполне реальную почву и большой практический смысл. Поиски собственных путей к британскому олову и балтийскому янтарю сулили огромные выгоды. Поэтому на осуществление плавания, имевшего целью открыть и исследовать северные страны, массалиотами могли быть отпущены достаточные средства, и путешествие Пифея могло осуществляться не как личная затея частного человека, а как государственное и коммерчески важное начинание одного из крупнейших колониальных центров греческого Запада.
Нападки Страбона на Пифея Г. Брош объясняет «яростной враждебностью кабинетного географа, потесненного в своих теориях наблюдениями навигатора». Самое серьезное обвинение против
Пифея — это обычное для него преувеличение расстояний. Так, он даёт преувеличенные размеры Англии. Вычислив длину ее побережий последовательно как 7500, 15000 и 20000 стадий (825, 1650 и 2200 миль), он обобщает её периметр до 42500 стадий (4675 миль), т. е. вдвое больше реальной цифры (Diod., V, 21, 3).
Защищая Пифея, высказывали предположение, что эти меры были даны им в «парусных днях» и что позднее Диодор перевёл их в стадии, используя для уменьшения ложный масштаб. Но какой масштаб мог дать двойное увеличение мерам Пифея? Во всех случаях он сильно преувеличил размеры Англии.
Однако, прежде чем дискредитировать его за это, следует вспомнить, что древние навигаторы не имели ни одного инструмента приемлемой точности для вычисления морских расстояний.
Научные мотивы экспедиции Пифея очевидны и не нуждаются в доказательствах. Однако, кроме экономических и научных целей, Пифей имел ещё один мотив, гораздо более трудно уловимый, но который сумел заметить и определить Г. Брош, пятнадцать лет посвятивший изучению путешествия Пифея и по крупицам собиравший сведения о личности самого путешественника. Этот мотив состоял в том, что Пифея привлекал к себе Север. Г. Брош пишет, что «Пифей всю свою жизнь был одержим космической тайной Севера». (Broche G. Op. cit. P. 162.)
Действительно, ещё до начала путешествия Пифей, как мы видели, определил положение Северного полюса. Сам маршрут экспедиции Пифей показывает, что он неудержимо и в то же время последовательно стремился дойти до самых северных пределов обитаемого мира. К тому же увлечение Севером было достаточно распространенным явлением в античности, оно, словно, носилось в воздухе. Воображение древних греков уже давно мучили тайны Севера: мифы о странствиях
Геракла, о золотых яблоках из сада Гесперид, сведения об олове — металле менее блестящем, но более надежном, чем золото, таинственном янтаре, пришедшем неизвестно какими дорогами из удаленных гиперборейских регионов. Всё это были мотивы для осуществления смелого предприятия, мотивы, в которых мистика и фантастика переплетались с чистой экономикой.
Такая комбинация мотивов естественным образом толкала Пифея к исследованию самого северного, по представлениям древних, предела обитаемого мира — таинственной Туле.
Традиция о Туле устойчиво сохранялась на всем протяжении античности. Главными источниками о Туле являются тексты Страбона, в труде которого содержатся одни из самых ранних сведений о Туле, и Плиния Старшего. Оба они восходят к Пифею, но представляют две независимые друг от друга линии передачи традиции. Страбон писал приблизительно на поколение раньше Плиния, однако, как показал А. Диллер, после его смерти его «География» исчезла, и около двухсот лет не была известна последующим писателям, пока не обнаружилась вновь поблизости от Константинополя. (Broche G. Op. cit. P. 147. Diller Au. The Textual Tradition of Strabo’s Geography. Amsterdam, 1975.)
Впрочем, помимо Страбона, существовали и другие подходы к фигуре Пифея. Гемин Родосский, математик-стоик, в оставленных им комментариях к сочинению Посидония «Elementa astronomiae» ссылался на Пифея, описывая условия Крайнего Севера. Вопреки прежнему представлению о Гемине, как об авторе 2-й половины I века до н. э., О. Неугебауер датирует время его деятельности 50 годом н. э.
О существовании источников, независимых от Страбона, дает также представление работа другого астронома — Клеомеда «О круговом движении небесных тел» (De motu circular! corporum caelestium). Правда, она датируется достаточно поздним временем (370 годом н. э.), но представляет собой синтез ранних классических концепций, которые мало изменились со времени Гиппарха. Клеомед не был блестящим астрономом, но он был дотошным собирателем технической информации, которую он находил в текстах, включая Гемина, Гиппарха и Эратосфена. Доступ к этой информации мог иметь и Плиний Старший, не использовавший работы Страбона.
Существование восходящей к Пифею традиции о Туле, которая была независима от труда Страбона, представляет весьма важный момент, так как одним из обвинений, выдвинутых античностью против Пифея и заставлявших сомневаться в истинности его путешествия, была как раз яростная критика, с которой Страбон обрушился на сообщение Пифея о Туле. По мнению Страбона, Пифей заслужил свою репутацию «отъявленнейшего лгуна» именно своими рассказами о Туле, поскольку «… люди, видавшие Бреттанию и Иерну, не упоминают о Туле, в то время как говорят о других маленьких островках около Бреттании» (Strabo, I, IV, 3).
Страбон считал, что самым северным пределом обитаемого мира является не мифическая Туле, а Ирландия (древняя Иерна), поскольку
«… современные писатели ничего не могут сообщить о какой-либо стране севернее Иерны, которая находится к северу от Бреттании и вблизи от неё и является местом обитания совершенно диких людей, вследствие холода живущих в скудости; поэтому я полагаю, что северный предел обитаемого мира следует считать здесь» (Strabo, II, V, 8).
Однако устойчивая традиция о Туле, сохранявшаяся на протяжении всей античности, основанная на разнообразных источниках, и описание Пифея, которое изображает Туле как обитаемую землю, расположенную под определенной широтой, позволяют с успехом противостоять резким нападкам Страбона и рассматривать Туле как реально существовавший остров, открытый Пифеем. И сведения о нём можно черпать и из сообщений самого Страбона, хотя они ему и представляются фантастическими. Плиний говорит, что «Туле является самым крайним из всех островов, какие упоминаются» (Ultima omnium insu-larum quae memorantur, Thule. — Plin. N. H., IV, 16).
По сообщению Страбона, Туле считают самой северной среди всех известных стран (Strabo, IV, V, 5). Со ссылкой на Пифея, Страбон уточняет географическое положение Туле, называя её «самым северным из Бреттанских островов» (Ibid., II, V, 8).
Затем наши тексты в совершенном согласии друг с другом помещают Туле в шести днях плавания к северу от Британских островов. «По словам Пифея, — говорит Страбон, — Туле отстоит от Бреттании к северу на 6 дней морского пути» (Strabo, I, IV, 2).
Ему вторит текст Плиния: «Пифей Массалиот описал, что делается на острове Туле, находящемся в шести днях навигации к северу от Британии» (Plin. N. Н., II, 75).
По представлениям античных авторов, остров Туле расположен под высокими северными широтами. Страбон, называя Туле самым северным из Британских островов, добавляет, что она «является наиболее отдаленной страной и там летний тропик одинаков с полярным кругом» (Strabo, II, V, 8).
Аналогичные сведения содержатся в тексте Клеомеда: «По поводу острова, который называют Туле и на который, говорят, ходил массалиотский философ Пифей, кажется, что в этих местах полный круг, описанный солнцем в момент летнего солнцестояния, располагается над горизонтом таким образом, что он совпадает с арктическим кругом» (Cleomed., I, 7).
Сообщения других авторов создают более развернутую и красочную картину тех необычных, с точки зрения жителей средиземноморья, природных астрономических явлений, которые происходят на далеком острове под этими высокими северными широтами. Помпоний Мела описывает летние «белые ночи», которые Пифей первым из эллинов наблюдал на острове Туле:
«Туле… Там… ночи летом светлые, потому что в это время солнце, уже поднявшись выше, хотя само не видимо, однако, скрытым по соседству блеском освещает ближайшие к нему места. В момент же летнего солнцестояния ночей нет, так как солнце тогда уже гораздо лучше видимое, являет не только своё сияние, но также большую часть своего шара» (Pompon. Mela, III, 6, 57).
Пифей и его спутники, пораженные и очарованные этой завораживающей игрой летнего северного света, не только сами наблюдали величественное зрелище почти не заходящего солнца, но также слушали рассказы местных жителей об этих чудесных явлениях. Об этом мы узнаем из текста Гемина Родосского:
«У тех, кто живёт севернее Пропонтиды, самый длинный день составляет шестнадцать равноденственных часов, у тех же, кто живёт ещё дальше на север, этот день длится семнадцать и восемнадцать часов. В эти места, кажется, приходил Пифей Массалиот. В самом деле, он говорит в своих описаниях Океана:
«Варвары нам показывали, где садится солнце. Ведь в этих местах случается, что ночь бывает совсем короткой, длясь два или три часа, так что солнце, садясь, после короткого интервала тотчас поднимается»» (Gemin. Phod. Elem. astrom., ch. VI).
Культура кельтов и нордическая традиция античности.
Н.С. Широкова. https://ru-sled.ru/puteshestvie-pifeya-i-otkrytie-ultima-thule/