- Собеседник: Надежда Ажгихина
Из монолога М.В. Розановой, прозвучавшего на вечере в Центральном Доме журналиста в Москве (конец апреля 2005 года) в ответ на вопрос: "Марья Васильевна, что нового вы увидели в Москве на этот раз? Что обратило на себя внимание?"
— Вы знаете, у меня ощущение, что ничего нового уже не случится. Что родное Отечество находится в состоянии Атлантиды. Кто сказал, что Атлантида провалилась в один день? Может быть, она тонула долго и медленно. К тому же погружение в воду - это не худший вариант. Потому что та субстанция, в которую погружаемся мы, простите, намного страшнее и отвратительнее.
Вот я сюда подъезжала и вдруг вижу: на каком-то доме укреплен громадный щит, который закрывает большой кусок пятого этажа, и на нем метровыми буквами (или даже трех-метровыми) написаны два слова «ПРОДАЕТСЯ ВСЕ». Вот так.
Действительно, продается все, куда ни глянь. И вот это, наверное, и есть самое страшное, что произошло в Отечестве. И иногда даже приходят в голову кощунственные мысли: так ли нам уж было плохо и отвратительно в те давние времена, при той власти, которую мы так отчаянно не любили? А может быть, мы лучшего не заслуживаем? Если вот то, что мы имеем сейчас, сделано за двадцать лет и нашими руками.
И поэтому возникает ощущение тупой тоски и грусти. И что дальше будем делать? Допустим, я знаю, что я хочу делать дальше! Но мне хорошо, мне семьдесят пять. Мне осталось не так уж много. Поэтому надо успеть доделать то, что я должна. А потом до свидания, до свидания, мы отплываем… Простите, но вы здесь почти все моложе меня. Вот сидят почти юнцы. Им-то что остается? А там дети подрастают. Они-то что будут делать? Какой мир мы им оставляем? Короче говоря, плохо мне, граждане.
Кстати, о том, что я хочу сделать до конца своих дней. В этом году я хочу закончить дополнение, почти четвертый том к тому трехтомнику лагерных писем Андрея Синявского, который я только что видела у вас в руках. Книга будет называться «Абрам да Марья», играю я с ней уже много лет, играю не надрываясь, тихо и лениво. И даже с большим удовольствием.
После чего Егор Андреевич (наш с Синявским ребенок) просит сделать еще одну книжку. Он хочет получить из моих рук книжку про себя. Условное название - «Маленький мальчик Егорушка». Синявского посадили, когда Егорке было восемь с половиной месяцев, а вышел он почти через шесть лет. И все Егоркино детство проходит в зеркале моих писем, которые, в свою очередь, отражаются в зеркале писем Синявского. И вот теперь Егорка, который сам уже довольно известный французский писатель Егор Гран, и знает, как книги делаются, говорит: вот ты выбери все, что у папы про меня написано, и раствори это в текстах своих писем. И никаких взрослых сюжетов! Это будет так интересно...
Или еще - два дня тому назад мне подарили замечательную книжку. Книжка была издана в самом начале 1937 года (хорошенький был год!), открывается она статьей, в свое время напечатанной в газете «Правда». «Сумбур вместо музыки», и составлена она, в основном, из газетных материалов тридцать шестого года, собранных в один кулак в тридцать седьмом - и про живопись, и про музыку, и про архитектуру, и про изящную словесность, и театр, в общем, про все, что хотите.
А я однажды сделала в журнале «Синтаксис» газетную подборку про тридцать седьмой год. В основном – по материалам «Литературки», отразившей жизнь цвета страны - ее писателей. Статьи давались в отрывках, цитатах, а частенько просто сверкали заголовками: Нет пощады! Кровавая свора! Исчадия лжи и злобы! Ублюдки! Выжечь до конца! А какие имена бились в этой истерике! Здесь и Шкловский, и Платонов, и Маршак, и Михаил Кольцов, и Тынянов, и Бабель...
Это было время борьбы с врагами народа, но, простите, кроме врагов народа, которые негодяи, которых только стрелять и давить любым способом, газета нам рассказывает, что были еще совершенно замечательные ситуации. Они вошли в газету роскошными заголовками, роскошными цитатами, и я хочу сделать книжку, построив ее исключительно на газетном материале. Иногда хватает просто нескольких фраз и даты, и все становится понятно. История Отечества становится ясна даже по мелким газетным объявлениям. Очень хороши бывают траурные и всякие прочие, и такие и сякие. И газетные приветствия…
Я обожаю старые газеты, ибо ничто так не расскажет нам про мир. Я вообще свежие газеты почти не читаю, газета должна вылежаться, выдержаться, как старое вино, чтобы прошли сегодняшние шум, гам и суета. Трехнедельной давности, трехлетней давности, тридцатилетней. Возьмите прошлогоднюю газету. Вы ее прочтете совершенно другими глазами и с очень большим интересом.
Полностью здесь.