Те, кто внимательно читает мой опус, наверно заметил, что в нем мало упоминается то, чем должен иногда заниматься студент – учеба. Собственно говоря, я и не учился, слишком много времени отнимал отдых. Плохо то, что какой-то идиот придумал экзамены, сессию, зачеты и другие, не имеющие отношения к жизни студента предметы. Считаю необходимым напрочь исключить их из программы обучения, как вещи вредные, и пагубно влияющие на здоровье неокрепшего молодого организма, вырванного из заботливых рук родителей, и брошенного, как кусок мяса, в пасть кровожадным преподавателям, особенно преподавателям сопромата и высшей математики
Короче, зимнюю сессию я не сдал. Усугубило все фраза одного из моих гуру, что пока он преподает, я никогда не сдам ему его предмет, и что он всем скажет чтобы у меня экзамен не принимали, а те, кто поставит даже «удовлетворительно», станет его врагом и бла-бла-бла и бля-бля-бля. Пора было подумать об «академке». Через это прошло, проходит, и будет проходить большое количество студентов. Уходили все по рецептам тщательно хранившихся в головах людей бывалых, прошедших все эти передряги. Были такие, которые учились в нашем институте уже по лет десять.
Наибольшим спросом пользовался вариант, подушка на голову и резкий удар сковородкой. Для этих целей в специальном месте был схрон, где хранилась сковорода, и доставалась только в момент ее прямой необходимости, т.е. вышибания мозгов. Главное достоинство этой чугунной сковороды, её громадный размер и безотказность. От этого варианта пришлось отказаться, боялся, что выбивать и так нечего, а при излишнем старании бьющего, можно было перейти в разряд «овощей». Были и другие варианты, свидетелем которых мне посчастливилось быть.
В одной из комнат нашего общежития жили три студента. Двое находились на грани отчисления. Третий был отличник, и очень любил учиться. Эти двое раздалбаев решили добиваться получения академического отпуска через заболевание воспалением легких. Была зима, и это было им очень даже на руку. Они начали бегать босиком по снегу. Поднимали гирю, и вспотев, садились перед открытым окном на подоконник, укрывшись мокрой простыней. Отдали свои одеяла соседу-отличнику, и спали раздевшись, засыпаемые снежными хлопьями, влетающими в хлебосольно распахнутую форточку. Отличника увезли на «скорой» с двухсторонним воспалением легких, у этих же на лицах багровел сибирский румянец.
Последней надеждой, для них оставался перелом конечности. Рука обматывалась мокрым полотенцем, и наносился резкий удар молотком, скорей всего они друг друга жалели, и сломать руку не получалось. Пробовали забравшись на шкаф прыгнуть, и приземлиться на особым образом вывернутую ногу. Ничего не ломалось, и даже не хрустело. Они на глазах превращались в бойцов элитного спецназа, от которых уже могли отскакивать пули (проверить это мы не додумались). Итог, отличник после больницы уходит в «академку», одного из непробиваемых отчисляют. Другой, правдами и неправдами, продолжает учебу, но, через несколько месяцев, работая в стройотряде, случайно падает с контейнера, и ломает обе пятки, после чего, на год прощается с учебой.
Я выбрал себе аппендицит. Наелся графита (для поднятия температуры), и повторяя про себя симптомы выбранного недуга, вполз в институтский медпункт. На «скорой» был доставлен в «чудновку», это была наша ведомственная больница имени Чуднова, где три дня отрывался пивком с друзьями, страдающими на соседних койках. Диагноз аппендицит не подтвердился, и долечиваться пришлось в «боткинских бараках» (инфекционная больница имени Боткина, где лежали с дизентерией и прочими похожими болезнями), уж лучше бы, мне сломали руку. В академический отпуск я всё же ушел, но по семейным обстоятельствам…