Hа календаре - Несмеянин день,
Все грустит царевна у окна.
Только лед в воде, только снег везде,
Да вращение ее-ё веретена…
Грым-грым скукожившейся железной губкой по дну огромной сковородки. Грым-грым… Напеваю себе под нос песню Олега Медведева и вспоминаю, как все время пела ее в общежитии на Добролюбова, когда мыла посуду. Почему именно тогда?
По ночному коридору стационара раздается хрип кофемашины и я быстро домываю свою сковородку в другом конце. Все равно шумят. Сегодня вечером всей командой готовили собу с креветками. Долго ели, забыли помыть. Хохотали, смотрели с балкона на байкеров.
Август кончается и кончается лето. Никак, правда, не отпускает и давит жарой +32. Но по ночам от земли уже тянет холодом, на рассвете липы тревожно шелестят почти сухой листвой. Наступит осень - осенью все проще.
А где ж ее Иван? Он напился пьян
Из бутыли мутного стекла.
И ни меча, ни лат, и лицом в салат -
До утра, вот и все дела.
И только снится ему, что идет он во тьму.
И походка его легка…
Ловлю себя на том, что пою уже ребенку, в каюте. Ночь плывет над хосписом, над последней высоткой центра Москвы, над красивыми и не очень домами Новослободской.
Тиша спит и так или иначе не услышит моей колыбельной. Тиша не видит и не слышит, не держит голову, не ходит и не ест. Из способов общения с миром у него есть только обоняние, осязание и чувство пространства. Он открывает глаза, когда по полу раздается вибрация шагов или когда ему на голову опускается чья-то рука. Еще он чувствует, когда я встаю с кресла и вслушиваюсь в его дыхание, когда я нервничаю или ловлю судороги. Он считывает пространство неведомым здоровому человеку способом, как боковая линия у рыб.
Но я все равно пою. Мы все так или иначе задаемся вопросом, слышат ли они нас. Мне хочется верить, что слышат. Где-то на такой частоте, на которой живут фантомы и призраки, а еще сверхзвуковые самолеты и не открытые пока виды летучих мышей.
И тут мне вспоминается, опять же, моя маленькая, уютная комнатка в общежитии Лита, всегда темная, освещенная одной лампой в углу на столе и разноцветными огоньками по стене с фотографиями. Я кутаюсь в красный дашкин плед, а он сидит на полу в ногах и с акцентом поет мне песню про ежиков, которые идут спать. Поет, заканчивает, просовывает руку под плед, берет меня за ступню и затихает. Сидит, пока я не усну.
Привет! Это Кирилл - он научил меня говорить по-английски.
А она научила меня петь колыбельные.
Кому ты пел колыбельные?
Ей.
Ты знаешь, я так много написала тебе писем, и в некоторых из них был один и тот же момент - ты засыпаешь, а я пою тебе колыбельную. Мне ни разу не пришлось такое сделать. Хотя иногда я наблюдала, как ты спишь.
Поэтому и сейчас, и много-много ночей до, и зимой, и летом, и счастливой осенью я пела колыбельные своим детям, но на самом деле тебе. Через пиканье ИВЛа, через несколько станций метро, через стены старых квартир и даже через границы стран, если ты был далеко. Я пела, а ты где-то их слышал. В ветре, в стуке колес поезда, в объявлениях о задержке рейса в аэропорту, в ночном шепоте очередной любимой женщины, в разговорах на утренней улице.
Поэтому все мои колыбельные были не зря.
Вот опять на снегу тени от фонарей
Расстелила розовая звезда,
И я опять не могу догнать кареты твоей,
Лишь иду, как собака по следам.
И стоять невмочь, и дойти - слабо,
Завершая неравную игру,
Hамотала ночь на колки столбов
Чахлый строй телеграфных струн.