Однажды я написала совершенно святочное стихотворение о девушке, которая допытывается у зеркала: «Чем ему, окаянному, девка не хороша?». (Спойлер: ответ девушке не понравился.) Произошло это в конце 2022 года, в то время фольклорные темы в моих текстах случались очень редко, и этому стихотворению, кажется, было слегка одиноко. Поэтому со временем к нему подтянулись другие, схожие: действие в них разворачивается на Русальной неделе (а почему, как оно так вышло и какие детали об этом говорят— заслуживает отдельного рассказа!) и в Купальскую ночь, в то время, когда девицы гадают на суженого, а нечистая сила веселится среди смертных и наводит всяческий морок.
Так образовался цикл «Девичья ворожба», в который должны были войти три текста. Но случился четвертый — пожалуй, самый яркий, острый и эмоционально насыщенный, хотя и отступающий от первоначальной идеи: «Ведьма» ни с каким традиционным праздником и обрядом не связана, а ворожба героини здесь тяжелая, мрачная и опасная.
Это фольклорный цикл. Обрядовый, сказочный, песенный. Но прежде всего — это цикл о любви. Невысказанной и неразделенной, горькой, отвергнутой, сжигающей изнутри или оберегающей от всего на свете, даже от нечистой силы. О том, как по-разному эта любовь может проявляться и во что способна переплавиться: в гордость, ярость, отчаяние или верность — и прежде всего не верность ли самой себе?..
Свет мой, зеркальце
— Свет мой, зеркальце, мой единственный верный друг,
Не дрожи, не вались на ковер из ослабших рук,
Расскажи всё как есть, золотая моя душа:
Чем ему, окаянному, девка не хороша?
— Свет мой, зеркальце, посмотри, какова коса:
Чистым золотом вьются до пояса волоса,
А в косе колокольцы серебряные звенят...
Что ж он, горькое горе, смотрит не на меня?
— Свет мой, зеркальце, расскажи мне, да не лукавь:
У меня ль не расшит шелками цветной рукав,
У меня серебром не подкован ли каблучок?
Все другие вьюнами вьются, а он — молчок!
— Свет мой, зеркальце...
— Хватит, девушка, замолчи.
Любят, знаешь ли, не за косы да каблучки.
Если сердце поет-заливается о другой,
Хоть под ноги стелись — бесполезно. Господь с тобой.
Как ножом полоснули горьки, как полынь, слова,
Как взметнулись крылами узорчаты рукава:
— Ах ты, лживое зеркало! Ах ты...
И тишина.
Лишь в осколки стекла равнодушно глядит луна.
Мята, полынь и вереск
В летних сумерках — мята, полынь и вереск. Говоришь «люблю», только он не верит, на губах его замирает смех; ты смотреть — смотри, целовать — не смей.
На горе так сладко поют свирели, под горой — глаза б твои не смотрели, только смотрят, смотрят — не отвести...
Говоришь — «люблю».
Говорит — «прости».
И уходит в сумерки по тропинке — как по нитке, ровно и без запинки. Хоть рыдай вослед ему, хоть молись... Проводи глазами да отвернись.
На горе поют, под горой хохочут. Повернулись сумерки ближе к ночи. А тебе не пляшется и не спится...
Под горою речка. Пойдешь топиться?
Не пойдешь топиться, не пустит гордость. Вытирай глаза да ступай на гору, запляши там горюшко до упаду — без тоски, без устали, без пощады.
Чтоб потом спалось бы без сновидений, чтоб не то что взгляда — ни даже тени не являлось в зыбкой ночной тиши. Засыпай, родная, ровней дыши.
Только вот не вырвешь из сердца верность.
Проросла.
Как мята,
полынь
и вереск.
Веночек
Горит-полыхает Купаловой ночи
Костер — только искры плещут.
Сплету я веночек, сплету я веночек,
Пущу его вниз по речке.
Из нежных цветов и из тонких травинок,
Резных изумрудных листьев —
Возьму для него василек и барвинок,
И мяты возьму душистой.
Былинка к былинке, к цветочку цветочек —
Вовек не видали краше!
Легко по реке поплывет мой веночек,
К любимому путь укажет…
Да бес ли морочит, русалка ль щекочет,
Да лихо ли хороводит?!
Плела как мечталось купальский веночек —
А он не таков выходит…
Плела-то я ровно, а вышло-то криво,
А пальцы жжет болью дикой —
Как будто не мяту рвала, а крапиву
С полынью да ежевикой.
Спустилась к реке, над водою склонилась —
Становится зябко, жутко…
Сама ль оробела, во тьме ли примстилось
Иль нечисти злая шутка?..
То ветер ли в поле, то леший ли в роще,
Русалка ль над речкой стонет?..
Плывет мой веночек,
Плывет мой веночек…
Тонет.
Ведьма
Без креста и благословения — не до них, хоть собраться с силой бы. А в груди до бела каления всё колотится, жжет: «немилая». А в груди выгорает в уголья всё, что тайное, заповедное… Я б любимой была подругою, нелюбимая — стану ведьмою.
Запою я тоску-кручинушку — небосвод задрожит от голоса. Запалю-засвечу лучинушку — ярче солнышка, тоньше волоса. От лучины займется пламенем мелкий хворост в печи-старушке. Соберу колдовские травы я, выйдет зелье — куда уж лучше.
Чистый яд у меня получится — слаще нежности, горше ярости. Извести бы змею-разлучницу — как тебе, мил дружок, понравится?! Иссушить бы ее сухотою, изморить бы ее тоскою — чтобы ты не глядел с охотою, чтоб не знала нигде покою.
А тебя — нет, не привораживать, до ворот моих не приваживать. Зелья дать — полыхал бы заживо, по другим бы уже не хаживал. Чтоб ни сна тебе да ни отдыха, как и я не спала ночами. Коль тебе мое сердце отдано, да сберечь не смог — отвечай же!..
Осыпаются с неба звезды — соберу, принесу в подоле. Отольются ведьмины слезы лютой хворью да горькой долей. Чтоб ни мига покоя не было — ни втрезве, ни тем паче пьяному!..
Это что ж я такое делаю.
Что ж я делаю, окаянная.
Зарыдала, забилась птицею, черный гнев будто ветром сдунуло. Это что же со мной творится-то, это что ж я себе надумала?!
Занимается свет полоскою, травы по полу пораскиданы. Сбереги его, отче-господи, защити его всеми силами! Пусть нелюбая, пусть немилая, пусть другую обнимет ласково — сбереги его, сохрани его, лишь бы было легко и счастливо…
Над опушечкой, над поляночкой вышло солнце, взошло лучистое.
Плачет девка.
В разбитой скляночке
вместо зелья —
водица чистая.
