Саныч курил Беломор. Начал он ещё в школе, ну а потом, когда появились всякие мальбыры, он не нашёл ни одной причины, чтобы перестать курить эти папиросы.
Беломор курили отец и мать Саныча, что курил дед было неизвестно, поскольку он бесследно сгинул при строительстве этого самого канала.
Саныч не думал о том, что курение - вред, мать с отцом дожили до 90 лет и прекрасно себе дымили вплоть до последнего дня.
В раньшное время в пачке размещалось 25 папирос, а когда стали туда класть только 18, Саныч не расстроился, видели вещи и похуже.
Знающие люди утверждали, что наилучший Беломор производился в Ленинграде на фабрике имени Урицкого. Саныч не спорил с этим утверждением, он, вообще никогда ни с кем не спорил, даже со своей сожительницей поэтессой Кариес Тувинской, которая в подражание Сталину курила Герцеговину Флор, перекладывая табак из папирос в старую трубку, оставшуюся от деда-чекиста.
Моисей Соломонович Урицкий тоже был чекистом, наверное поэтому его и убили, но почему табачное производство было названо в его честь, Саныч понятия не имел. Впрочем удивляться тут было нечего, большая часть названий предприятий, улиц и площадей в советское время посвящалось этим людям. О том, что они были преимущественно убийцами и садистами, даже самые известные, Саныч узнал только тогда, когда Советский Союз закончился и вспоминал об этом лишь садясь в метро на станции Войковская.
До этого их считали героями и ОСНОВАТЕЛЯМИ, их имена заполняли учебники истории и даже развенчание Сталина ничего не могло с этим поделать.
Тем не менее, оказываясь на Лубянке, Саныч всегда останавливался перед памятником Урицкому, закуривал Беломор и размышлял о причудливости фигуры чекиста, принявшего странную позу. Саныч не ведал о роли этого человека в исчезновении царской династии, да и не занимала его эта тема, но отчего тот извернулся таким образом, было непонятно и немного тревожно. Можно было бы сказать "смешно", но ничего "смешного" на Лубянке не имелось, даже наоборот.
Раньше Беломор можно было купить на каждом углу в любом киоске, но потом исчезли сами киоски, а Беломор стал редкостью в табачных магазинах,. Утверждали, что его надо заказывать по интернету, но Саныч пользоваться им не умел, а просить Кариес не хотел, поэтому - ножками, только ножками!
Саныч работал на заводе Красный пролетарий, пока он ещё существовал и всегда удивлялся, насколько точными раньше были названия. Найти на этом заводе бледное лицо, было всё равно, что искать красное в музее Изящных искусств. Там тоже все курили Беломор, некоторые - Приму, но и ту в последнее время встретить было трудно. Прелесть старых папирос и сигарет состояла ещё и в том, что не надо было сдирать целлофановую обёртку и сорить в общественных местах и, к тому же, на них раньше не размещали пугательные картинки с надписями о близкой смерти, в этом отношении старая власть была к народу гуманнее и не лезла к трудящимся со всякими глупостями.
Политикой Саныч не интересовался, работу имел всегда и иногда косо смотрел на Кариес, целыми днями просиживающей за компьютером, поскольку считал это занятие уделом молодых и неразумных, думающих, что от этого их жизнь станет лучше. - Жизнь бывает только такой, - говорил Саныч в минуты философских рассуждений за стаканом, Беломором, частиком в томате и газетой "Правда", на которой это изобилие располагалось. - Никакой другой жизни не бывает, да и не нужна она! Только дурак думает, что что-то может измениться, - утверждал он горячим головам. Посмотрите сами: Брежнев,Горбатый, Ельцин, Путин, а что толку, как денег не хватало, так и не хватает, поэтому ерунда это всё!
В знак углублённого понимания законов бытия, Саныч носил пальто с каракулевым воротником и ондатровую шапку, купленную по случаю у участкового, который накрыл притон спекулянтов, премию ему не дали, зато закрыли глаза на сокрытие части вещдоков. С пальто и шапкой с годами ничего не делалось, что Саныч считал ярким доказательством своей правоты. Всякие там дутики и джинсы Саныч презирал и считал их детской забавой, ни к чему, кроме постоянной заботы и траты денег, не приводящей.
Когда-то давно Саныч собирал марки и даже посещал маленький магазинчик на Лубянке, тогда - Сретенки, чтобы поменяться "колониями" с любителями этого дела. Магазинчик располагался во флигельке исторической усадьбы, принадлежащей, по слухам, самому князю Пожарскому. От князей давно ничего не осталось, но за оградой маячило зловещее здание, в котором как раз и располагались чекисты, установившие памятник напротив. Сколько там сгинуло народу, Саныч не знал и знать не желал, но меняться приходил регулярно.
Вот и сейчас, Саныч, надев очки, что делал нечасто, налив себе немного и закурив Беломор, рассматривал свои детские альбомы. Было в них особое ощущение единства прошлого и настоящего, зыбкой незыблемости жизни и какое-то чувство, что когда-то всё было совсем иначе. Хуже, лучше, Саныч не делал таких выводов, просто листал альбомчик, пытаясь вспомнить, где и когда приобрёл ту или иную марку.
- А вот, Саныч! Посмотри, что я тебе принесла, - Кариес выглядела возбуждённой, - выпила лишку, наверное, - подумал Саныч, приглядываясь к подруге.
- Держи, старый, помни мою доброту!
Она достала маленький прозрачный пакетик и торжественно вручилаего Санычу,
В пакетике были марки. Таких в его коллекции не имелось.
Имени Ленина, - прочитал Саныч и, чтобы не было видно слезы, скатившейся с глаза, налил и выпил.