Триста шестьдесят пятый очередной раз в году хлопнула дверца холодильника, жалобно хренькнув затвердевшей обрезинкой, и кто-то, голосом сына, спросил: «Есть, что поесть?»
Когда-то холодильник для него был огромным белым айсбергом. Лет 15 назад он не мог его открыть, просто подползал к нему на кухне и просился на ручки, чтобы сверху сбоку потянуть дверцу. Это не всегда удавалось, но, заботливая мать, догадывалась и открывала дверцу. Сынок выхватывал взглядом какую-нибудь вкусняшку, тыкал пальцем и начинал канючить – дай! Вкусняшку давали, но не давали канючить. Мамаша начиталась про японскую систему воспитания, и поэтому все желания ребенка выполнялись по первому требованию.
Орать и плакать ему не давали, и не только потому, что начитано про японцев или были добры сердцем, просто у папы мальчика были слабые нервы. Папаша был чадолюбив, и, видеть, как ревет любимое дитятко ему было не по силам. Когда мальчик начинал заводиться, папаша пресекал его нытье простым криком. Мать заступалась за сынка, и после небольшой перебранки, мальчик получал то, что хотел, а родители разбредались по квартире, кто куда. Особенного выбора не было. Квартира была однокомнатная, в сталинском доме, с высокими потолками. Выше обычного, сантиметров на сорок. Но эти сорок см добавляли комнате объема, воздуха и, поэтому она казалась просторной, а два окна во всю стену делали ее светлой и солнечной. И, казалось, все в ней помещались без проблем, у каждого было свое отвоеванное место.
Папаша возлежал на диване перед телевизором все свое свободное время: ночь, полчаса утром и полчаса вечером. Независимо, будни это, или выходные. Выходных у него не было, он всегда был на работе, даже, если у него не было работы, он на работе был. Это напрягало, но устраивало. От его райдерского списка можно было бы устать в первые пять минут. Особенно, трудно было его накормить. Если на ужин была отбивная, он говорил недовольно: «Пять минут потратила на приготовление ужина мужу». Про котлету он обычно говорил, что из нее можно было бы сделать три нормальных. Про мясной гуляш жаловался, что на ночь мясо вредит сну, про кашу обижался: «Я не ребенок», про овощное рагу: «Я не поросенок», про харчо с душистыми специями отзывался негативно: «Это духи!» Угодить было невозможно, да и не нужно. Но понимание пришло слишком поздно, у жены развилась бридость, а потом и безразличие не только к питанию, но, и к его замечаниям.
Доволен папаша был только кошкой Мусь. Персик черепахового окраса была такой покладистой, мягенькой и пушистой, что обижаться на ее проказы никому в голову не приходило. Редкие гости шалели, когда кошка среди обеда спокойно забиралась на стол, укладывалась с краю, хвостик прятала за край и лениво посматривала на каждого жующего. Нет, она не выпрашивала еду, она присутствовала на равных за столом. Хозяева не сгоняли ее со стола, поясняли, что кошка досталась в полугодовалом возрасте, со сложившимися привычками, и травмировать ее нежную психику не стали перевоспитанием. Хозяева скрывали, что Мусь, если ее согнать со стола, или с дивана, обязательно найдет способ отомстить: поцарапает кожаную сумку или туфли. Или ночью, в то время, когда снится, как тебе вручают премию, прыгает, и ты никогда не узнаешь, кто, за что, и сколько?
Мусь выбирала себе любое место под свое настроение. Если видела, что кто-то сел с книжкой, хвостом закрывала страницу, лапой водила по клавиатуре, мешая печатать, папаше садилась на грудь, совала усами в лицо, если заметила, что спит. И ей все сходило с рук. Потому что ее любили. Ты будешь стараться, выкладываться, но самое большое – получишь на одно замечание в час меньше.
В следующей жизни становитесь кошкой…
