Родня

Людмила налила чашку чая и подошла к столу, чтобы поделиться им со своим мужем. Пирожки, которые она достала из шкафчика, выглядели аппетитно, и она уже собиралась начать чаепитие, когда дверь неожиданно открылась, и в комнату вошёл Алеша, ее десятилетний племянник.

– Чего вы желаете? – спросила она его, убирая пирожки в сторону.

– А мне можно тоже чая? – блеснул он глазами.

– Вы уже обедали, я вам кашу давала. А теперь мы с дядей Колей будем есть.

Алёша вспомнил холодную перловую кашу, сваренную на воде, и поморщился. Он с трудом проглотил её, невкусную и жёсткую, даже без крупинки сахара…

Вообще, тётя Люда готовила вкусно, она работала поваром в детском саду и часто приносила оттуда то пирожки, то запеканку, то сырники, то булочки или ещё какие-то лакомства. Но Алёше это никогда не доставалось, разве только если наевшийся дядя Коля отказывался от новой порции.

В доме родной тётки Алёша жил впроголодь и постоянно слышал упрёки в том, что он объедает её семью. Но ему и, в самом деле, сильно хотелось есть, и он ничего не мог сделать с этим. Вот и сейчас ребёнок не мог найти в себе силы отвести взгляд от аппетитно пахнувшего пакета со сдобой, и тётка прекрасно поняла желание племянника. В сердцах она раскрыла пакет, достала оттуда пирожок и сунула его в руку мальчика.

– На! И иди отсюда! Дай нам поесть спокойно!

Дядя Коля, выросший на пороге, больно стукнул Алёшу по затылку:

– А ну брысь отсюда, босота! Путаешься под ногами!

Алёша убежал, а Николай уселся за стол и поморщился:

– Сколько ещё нам терпеть тут этого нахлебника? Зачем ты только привела его сюда? Пусть бы забирали его в детский дом, что он первый или последний такой?

– Так вроде же неудобно перед людьми, – вздохнула Людмила. – Скажут, сестра родная, а мальчишку в приют определила. Нехорошо.

– Хорошо — нехорошо, – проворчал Николай. – А тебе не всё равно? Да что ты мне пирожки суешь? Колбасу доставай, там же на пару бутербродов оставалось. А потом уже и пирожками можно будет догнаться. А с Лёшкой думай что-нибудь. Не нужен он мне тут. Давай его Тамарке в Иркутск отправим. Тоже ведь родня, хоть и дальняя. Пусть она с ним мучается. Что всё нам-то? Ну что ты уставилась на меня? Долго я ещё колбасу ждать буду?

Людмила поспешила сделать мужу бутерброды и сама с аппетитом съела один.

– Слушай, я всю ночь сегодня уснуть не могла, – сказала она, чтобы как-то прервать затянувшееся молчание. – За селом кто-то так выл, просто душу вынимал.

– Волки сейчас развелись повсюду, – равнодушно проговорил Николай. – Мы с мужиками в субботу хотим на охоту пойти. Перестрелять их, поганцев надо. Вон Тимофеевич жаловался, что у него двух баранов зарезали, прямо в хлев забрались, сволочуги. Одни убытки от этого зверья. Ненавижу тварей.

Людмила покосилась на мужа и слегка улыбнулась. Он всегда был таким жестким, как теперь говорят, брутальным. Наверное, это ей в нём и понравилось когда-то.

Людмила охотно подчинялась ему во всём. И только однажды она всерьёз испугалась Николая, когда узнала, что ждёт от него не сына, а дочь. 

– Опозорила ты меня, гадюка, – кричал он ей тогда. – Надумала рожать, так сыновей штампуй! Мне в доме и твоей юбки за глаза хватает!

Но когда родилась Надя, успокоился, правда, буркнул, разглядывая новорожденную дочь:

– Чтоб девок мне больше не было? Поняла?

Людмила всем богам молилась, когда узнала о новой беременности, чтобы в этот раз был сынок, но родилась снова девочка. Николай, не сдержавшись, разбил кулаком дверь, в которую Люда вошла с младшей дочкой на руках, выругался, обозвав жену "бракованной" и на долгие годы ушёл из дома.

Три года он прожил в Сибири, потом несколько лет осваивал Дальний Восток, но однажды всё-таки решил вернуться домой. Надоела ему кочевая, полуголодная жизнь без стабильности и определенности. С Людмилой они так и не развелись, а значит, был шанс вернуть её и снова войти в семью, которую он сам же и бросил. Люда подметала крыльцо, когда он открыл калитку и вошёл во двор.

– Привет, Люся, – сказал он, внимательно глядя на свою жену. – Вот я вернулся. Заберешь меня обратно?

Людмила, увидев мужа, сложила руки на груди и ответила:

– Зачем ты пришел? У меня уже есть другой, и я не собираюсь обижать его только потому, что ты вдруг вспомнил о нас.

– Другой?! – резко оттолкнул Николай Людмилу в сторону и вошел в дом. Через минуту он выволок оттуда какого-то мужичонку и пнул его с крыльца. – Исчезай, и больше я тебя тут не хочу видеть! Понятно?! Это моя женщина!

Людмила взмахнула руками, нахмурилась, укусила губу и внезапно улыбнулась. Как же она не могла понять Николая? Он так сильно ее любит, а она все эти годы была обижена на него и даже проклинала его.

Действительно, говорят, что женщины – странные существа, и она сама тому пример. Зачем ей был нужен этот бестолковый Петр? Просто нужно было подождать своего мужа, ведь и он не мог жить без нее.

Николай казалось понял ее мысли, протянул руку и привлек ее к себе. Он почувствовал, как на его руку колышется грудь возбужденной жены под тонким платьем, а затем крепко поцеловал ее в губы.

– Ну где мои дочки, покажи! – сказал он.

Людмила улыбнулась и ответила:

– У нас красавицы растут, и учатся хорошо.

В ту ночь Людмила, прижимаясь к сильному, большому телу своего мужа, счастливо заснула. А рано утром она принялась готовить завтрак, чтобы порадовать Николая горячими оладьями с медом.

– Только еще больше нагородишь с тобой, – сказала мать Людмилы, когда узнала о возвращении зятя.

– Смотри за своей Ксенией лучше, – ответила Люда и имела в виду свою младшую сестру. – Благодаря ей она родила ребенка от кого-то, кого никто не знает, и ходит, задирая нос. 

– У Ксюши и без тебя тяжелая судьба, – вздохнула мать. – Она появилась на свет такая слабенькая. Все детство провела в больницах. Но она добрая, в отличие от тебя. Мне ее жаль. И то, что ей попался ненадежный мужчина, не ее вина, а просто судьба.

– Ой батюшки! – воскликнула Людмила. – Теперь каждую потаскушку нужно защищать.

– Люська! – огрызнулась мать.

– Да что я не так сказала? – усмехнулась Людмила, никогда не любившая свою младшую сестру. – Потаскушка и есть!

Она совсем не хотела общаться с Ксенией и почти не знала ее сына, но когда он внезапно остался сиротой, Людмила была вынуждена уступить маме и взять племянника к себе.

– Почему бы тебе не оставить его у себя? – спросила мать, стоя перед гробом сестры.

– У меня сердце тяжелит, – ответила она и прижала платочек к глазам. – Долго я не протяну, уйду вслед за дочкой.

– Можно подумать, что только она твоя дочь, – проворчала Людмила. Спустя два месяца она снова надела черный платок, теперь уже в память о матери.

Так Алеша оказался в семье своей тети, но был чужим для всех. Ему никто не нужен, никто не собирался жалеть его или поддерживать. Старшие сестры одна за другой уехали из родительского дома, они очень долго мечтали об этом и не хотели оставаться там хотя бы на немного. Отец им так и не приглянулся, и они его не любили. Судьба маленького брата их не интересовала, они не привыкли думать о ком-то, кроме себя. Тетя Люда только убирала пыль со своего мужа и считала племянника чужим и лишним. Поэтому Алеша рос, будто бы цветком у дороги, совершенно самостоятельно.

Больше всего Алеша боялся Николая. Он был злым и жестоким, всегда издевался над мальчиком, щелкал пальцами по его затылку и смеялся, когда мальчик плакал. А еще Алеша очень огорчался из-за убитой Николаем живности – лис, зайцев и других животных, которых он приносил с охоты. Часто мальчику казалось, что где-то в лесу мама-лиса ищет его, а маленькие зайчата плачут и дрожат, прячась под пеньком, потому что они не знают, куда пропала их мама-зайчиха.

– Зачем вы убиваете их? – спрашивал Алеша Николая. – У них ведь есть семьи.

– А жрать ты хочешь? – грубо перебил его тот. – Или ты тоже дурак малохольный, как все эти экологи и дармоеды-активисты? Кажется, раньше я не замечал такого у тебя. Ты уплетаешь котлеты тётки, и колбасу как не в себя трескаешь. Зайца ты тоже не откажешь.

Алеша покраснел и покачал головой. Котлеты он действительно ел. Тётя всегда покупала на рынке готовый фарш, и Алеша никогда не задумывался, откуда он. Ведь все едят котлеты, и это нормально. А вот зайцев он видел своими глазами…

Нет, он никогда не прикоснется к зайчатине, даже если будет умирать от голода. И когда тётка с мужем наслаждались дичью, он даже не заходил в кухню, оставаясь голодным. – Думаешь я буду каждому готовить отдельный стол? Не думай! – усмехнулась Людмила. – Не хочешь – не ешь. Барин!

Так Алеша и жил. У него не было друзей, никто не хотел общаться с замкнутым, молчаливым мальчиком, которому ничего не разрешали, даже просто поиграть с мячом на улице, потому что он мог испачкать одежду или порвать обувь.

Алеша часто ходил на кладбище, навещал могилки матери и бабушки, и долго сидел, глядя на серые холмики земли и одинаковые деревянные кресты, на которые кто-то повесил небольшие пластмассовые венки. На кладбище ничего больше не было: ни памятников, ни даже простых портретов. Только чёрные таблички с именами и датами. Алеша не боялся кладбища, иногда он сидел там до темноты, укрываясь от Николая. Вот и сейчас он хотел отправиться туда, но, стоя за дверью, услышал, как тётка говорила о том, что ночью кто-то выл за деревней, и задумался. Николай сказал, что это волки. Возможно, так и было. Алеша слышал разговоры взрослых о том, что в этом году зверей стало очень много, но он даже не догадывался, что на волков начнётся охота.

Мальчик подошёл к калитке, приоткрыл её, посмотрел в сторону леса и тихо прошептал:

– Уходите, волки, пожалуйста, уходите! Вам здесь не место…

Людмила выглянула в окно, увидела во дворе племянника и крикнула ему:

– А ну-ка иди домой! Куда опять собрался? Вон веник стоит, бери и подметай дорожки, бездельник! А потом до вечера на огороде мне помогать будешь!

Уже было совсем темно, когда Алеша, уставший от тяжелой работы, пришёл в свою комнатку и сел на кровать. На ужин тётя дала ему немного супа и котлету с кусочком хлеба. Алеша быстро всё съел, и его глаза самы собой закрылись. Он прилёг, даже не укрываясь, и тут же задремал, но через несколько минут встрепенулся и сел на кровати, услышав сквозь сон приглушённый вой. За стеной послышался голос Николая. Он говорил жене:

– Подумай, прямо у деревни воют. Кажется, на кладбище. Пойду-ка я к Семёнычу, может быть, уже на рассвете выйдем на охоту. Надо перебить всех волков пока они рядом. Гоняться за ними по лесу дело неблагодарное. К тому же за их шкуру дают хорошую цену. Можно неплохо заработать. Ну я пошёл, а ты спать ложись, не жди меня.

Тётка что-то ответила ему, но Алеша уже не слышал. Он вылез в окно и побежал к кладбищу, чтобы спасти бедных зверей. Ему даже в голову не приходило, что это может быть опасно. Мальчик думал только о том, что скоро Николай возьмёт своё ружьё и пойдёт на охоту, чтобы стрелять ни в чем не повинных волков.

В полночь, когда тьма окутывала все вокруг, маленький мальчик шел по темному лесу. Воздух был пронизан прохладой, а луна ярко светила, освещая его путь и придавая живость силуэтам деревьев и кустов. Мальчик шагал неспешно, прислушиваясь к глухому тембру вечернего леса. Но внезапно, когда он подошел к кладбищенской ограде, он замер, чтобы отдышаться. Неподалеку раздался протяжный вой, оглушительный и зловещий, заставляющий сердце сжаться от ужаса. Мальчик понял, что не сможет себя защитить, если звери окружат его. Но в следующий момент он услышал тихое повизгивание и, полным решимости, продолжил свой путь по знакомой тропинке.

Мальчик немного блуждал среди разбросанных в кладбище крестов и могил, пока наконец не вышел к старой яме. Яма, которая суждено было стать могилой, оказалась заброшенной, и дожди сделали ее скользкими и опасными. Внутри ямы сидел волчонок и внимательно смотрел на мальчика своими ярко-зелеными глазами, будто бы прося о помощи.

– Эй, малыш! Как ты сюда попал? – спросил мальчик, наклонившись над волчонком. Но тут же он замер, потому что встала перед ним огромная волчица, хитрая и опасная, оскалившаяся на мальчика и показывая острые белые клыки. – Я пришел помочь, не бойся. Ведь это ты выла, чтобы привлечь чью-то помощь. И вот я здесь, – сказал мальчик спокойным голосом, несмотря на опасность перед ним.

Маленький мальчик уже понял, что страшиться нужно не зверей, а людей, и поэтому его лицо не выдало даже шлейфа страха. Осторожно он достал из кармана пирожок, который ему дала тетя, но, занятый своими мыслями, он так и не смог его съесть. Мальчик разломил пирожок пополам и протянул одну половинку волчице, а другую бросил в яму.

– Вот, угощайтесь, а я пока придумаю, как помочь вам. Вам нужно уйти, скоро придут охотники с ружьями, – сказал мальчик, смотря в глаза волчице.

Волчица молча слушала мальчика, затем наклонилась и обнюхала пирожок, а волчонок быстро съел свою порцию и снова начал тихонько повизгивать. Мальчик оглянулся вокруг, но ничего подходящего не увидел, кроме обломков доски. Взяв ее в руки, он осторожно спрыгнул в яму. Он ухватился за каждую возможность, чтобы поднять волчонка, и наконец сумел вернуть его обратно к матери. Потом мальчик сам начал выбираться из ловушки, приставляя доску к ее стене. Волчонок, уже утолив свой голод второй половинкой пирожка, прыгал вокруг мальчика и довольно повизгивал, словно благодарил его за спасение. Но мальчик только сердито погладил его по морде за это.

– Уходите, пожалуйста! Скоро придут охотники! Вам нельзя оставаться здесь! – сказал мальчик, делая последний усилий, чтобы выбраться из ямы, и наконец с трудом выбрался, отдышавшись и переведя дыхание. Волчонок тут же подскочил к нему и лизнул его щеку. – Глупец, – ласково сказал мальчик, потом встал и посмотрел на волчицу. – Ну, уходите же, пожалуйста. Идите в лес, прячьтесь.

Волчица махнула хвостом и быстро исчезла в густых зарослях, за ней последовал волчонок, но он вернулся, еще раз потерся о ноги мальчика, словно запечатлевая его запах, а потом снова исчез во тьме, как и его мать.

Алеша, возвращаясь домой, спрятался в плотных кустах у дороги, заметив нескольких людей, несущих ружья за спиной. Впереди всех шагал Николай. Мальчик, сжимая сердце от напряжения, прислушивался: но ни воя волков, ни звука выстрелов не было слышно. Тогда он с облегчением и счастьем в сердце побежал домой. А на следующее утро Николай, злой из-за неудачной охоты и недосыпа, жестоко избил Алешу за испачканную одежду. И только когда мальчик потерял сознание, тетушка оттащила от него своего мужа:

– Откуда такая безумная ярость? Коленька! Что же теперь делать?

– Ничего, – буркнул тот. – Этот щенок пусть отлежится. Никому не говори и все будет в порядке.

Но скрыть происшедшее им не удалось. Учительница, не видевшая Алеши несколько дней, пришла к нему домой, чтобы узнать, что случилось. Людмила соврала, что он уехал в гости к родственникам, но Вера Григорьевна не поверила и, не прощаясь, ушла. Через полчаса она вернулась уже с участковым. Алешу забрали в больницу, а Николая арестовали.

Людмила, не вспомнив о своем племяннике, бросилась за мужем и отдала все свои накопления, чтобы вывести Николая на свободу.

– Может прийдется продать дом, чтобы избежать суда, – проворчал Николай. – А жить пойдем ко мне.

– Коля, – расплакалась Людмила. – Я не могу продать его. Дом принадлежит Алешке. Моя мать переписала его на него еще при жизни. А мой дом – тот, что неподалеку от пекарни, с зелеными ставнями.

– Что??? Эта развалюха??? Я думал, ты продала его давно.

– Нет, Коль. Кто его купит? Там же нет ни газа, ни воды. Ну да ничего, Алешка пока еще маленький, поживем там. А потом я что-нибудь придумаю. Я увезу его в город или что-нибудь еще.

– Ну да, ты его увезешь, – проворчал Николай, а затем собрал свои вещи и ушел, оттолкнув от себя цепляющуюся к нему жену. – Да прекрати, змея… Надоела до смерти…

Несколько дней Людмила рыдала, проклиная Алешу, а когда его опекунство взяла на себя Вера Григорьевна, она махнула рукой, собрала всю ценность из дома и уехала жить к своим дочерям.

Прошло десять лет.

Алексей вырос и отслужил в армии, после чего вернулся в родную деревню. В лесхозе ему была предложена должность егеря, а также он женился на Варваре, дочери Веры Григорьевны, которая давно была влюблена в него. Алексей был невероятно благодарен своей доброй учительнице, которая не оставила его в беде и спасла от неминуемой судьбы в детском доме. Она обращалась к нему так, словно он был ее собственным сыном.

На свадьбе Алексея и Варвары она шутила: "Ну вот, какая я молодец, сама себе зятя воспитала. Алёшенька, ты у меня самый лучший, и я так рада, что моя дочь выбрала тебя." Алексей обнимал свою молодую жену и улыбался: "Вера Григорьевна, вы давно стали моей семьей. Разве могло быть иначе?"

В лесхозе Алексея уважали, и даже браконьеры, несмотря на его молодой возраст, опасались связываться с ним и обходили его участок стороной. Все также удивлялись, как Алексею удается приручать волков и заставлять их слушаться его команд. Особенно ласково относился к нему старый вожак стаи - матерый громадный волк с желто-зелеными глазами.

Однажды, возвращаясь с обхода, Алексей услышал выстрелы, волчий вой и понял, что что-то случилось на броде Калинкина. Он поспешил туда и обнаружил браконьера, лежавшего на земле, а вокруг него кружилась волчья стая, скалясь и завывая. Алексей отдал волкам короткую команду, и звери отступили. Затем он подошел к пострадавшему и осторожно помог ему перевернуться.

"Дядя Коля?! Откуда вы здесь?" - нахмурился Алексей. 

"А-а-а, это ты," - с трудом проговорил Николай. - "Вот, вернулся в родные края на свою голову. Помоги сесть... У меня ноги раздроблены. Мишка, мой двоюродный брат, целился в волчару, а попал в меня. Он испугался и сбежал, проклятый. Впервые пошел на охоту, а тут такое."

"Это не охота, это браконьерство," - покачал головой Алексей. - "И эта территория принадлежит мне. Я тут егерь и не позволю никому хитрить на моей земле."

"Я слышал об этом, только не думал, что речь идет о тебе. Слушай, отвези меня в больницу, мы ведь родня," - просил Николай.

"Родня...," - усмехнулся Алексей. - "Тебе и Людмиле-тёте только родня по крови. А как она, кстати, поживает?"

"А я откуда знаю," - простонал Николай. - "Я только неделю как вернулся. Почему бы мне сразу к ней бежать? А ты отвезешь меня в больницу или нет?"

Алексей отошел в сторону и вызвал по рации помощь. Николая отправили в больницу, но ноги спасти ему не удалось, и он стал инвалидом навсегда. Несколько раз он пытался позвонить Людмиле и дочерям, но они отказались навестить его, сказав, что он всегда был им чужим. Людмила усмехнулась, услышав о положении мужа: "Зачем ты мне нужен, бедный инвалид? Мне и у дочек хорошо."

"Мам," - сказала Надежда, - "я как раз хотела поговорить с тобой об этом. Не могла бы ты уехать отсюда? У тебя же есть свой дом в деревне. Или переезжай к сестре. Она тебе такая же дочь, как и я."

"Извини, мама," - покачала головой младшая дочь Людмилы, - "но я тоже не могу взять тебя к себе, у меня только что началась личная жизнь. Действительно, поезжай в деревню, а мы будем тебя навещать."

Людмила прослезилась, однако несмотря на слезы, она собрала свои вещи и отправилась в деревню, где устроилась жить в своем стареньком и неуютном домике. Однажды она решила зайти на кладбище и присесть на скамейку возле памятников своей матери и сестры. "Мне кажется, ты, Алёша, здесь всё прекрасно устроил," проговорила она, покачивая головой и глядя на улыбающиеся лица, запечатленные на мраморных портретах. "А вот я, кажется, совсем забыта им, словно я ему совершенно никто. Вот так я его воспитывала, накормила, а он… эх… нет, все-таки не у всех людей есть совесть… нет…"