С профессором Вячеславом Теркуловым, заведующим кафедрой русского языка Донецкого университета, мы были знакомы еще по работе в Донбассе до СВО. Теркулов — местная гуманитарная звезда: выдающийся ученый, харизматичный лектор, интересный поэт и автор песен. Когда я решила сделать интервью с профессором для «Монокля», работа над ним, так вышло, растянулась без малого на год.
В первый раз мы встречаемся для разговора у здания донецкого филфака. На дворе конец августа, в Донецке солнце, ветер и интенсивные обстрелы. Недавно была обстреляна «хаймарсами» администрация главы ДНР на бульваре Пушкина. Туда — не в администрацию, а на бульвар — мы сейчас и направляемся.
— Какие у меня новости? Предварительно поставили онкологию… рак легких, — говорит Теркулов с неизменной своей улыбкой. Так что поначалу даже трудно воспринять его слова всерьез. — Сейчас вот жду результатов повторных анализов. Настроение? Ты знаешь, нормальное. Возможно, я пока просто не осознал в полной мере…
Статья по теме: Украинские элиты сцепились в борьбе за власть
Осмелюсь предположить, что и многолетняя работа во фронтовом городе приучает людей воспринимать подобные новости стоически.
Садимся на террасе одного из ресторанов на бульваре. Несмотря на обстрелы, закрылись не все.
Исследования «языка войны»
— Вячеслав Исаевич, после признания республик Донбасса Россией наверняка оживились отношения с российскими учеными. Скажи, как они строятся, какова реакция российских коллег на ученых из Донбасса? Не секрет, что наше интеллектуальное сообщество неоднородно в смысле отношения к ситуации в Донбассе и на Украине.
— Российская научная интеллигенция по-разному относится. Есть люди, которые поддерживают, их немало… Правда, мне хочется думать, что поддерживают они меня не потому, что я из Донецка, а потому, что я хороший филолог… — посмеивается Теркулов. — Например, у нас великолепный проект с Натальей Владимировной Уфимцевой, называется он «Ассоциативный словарь дончанина». Там дончанам дается список слов, и нужно привести первую к ним ассоциацию, таким образом косвенно выявляется система прототипов, то есть основа мышления, которая воплощается в словесных знаках. Например, ассоциацией на слово «самолет» сейчас для многих дончан будет «беспилотник»…
«Странно, если было бы иначе, — думаю про себя я. — Гражданские самолеты не летают над Донбассом с 2014 года, аэропорт Донецка разбит в ходе боевых действий, а вот с действиями боевых беспилотников так или иначе знаком почти каждый местный…»
— Кроме того, — продолжает Теркулов, — мы сотрудничаем с Южным научным центром РАН, с ними мы делаем беспрецедентный «Словарь языка войны». Там будут все слова, которые вошли в наш обиход с начала войны в 2014 году. Это лингвокультурный словарь, там не только толкования слов, но и дополнительная информация по контексту употребления. В нем также есть раздел «Топонимикон» по всем населенным пунктам, которые подвергались атакам.
Статья по теме: У Вашингтона нет плана «В» в отношении помощи Украине
«Янычарская история» Украины
До войны профессор Теркулов работал проректором Горловского института иностранных языков. Директором института не стал по причине своей специализации: русистика. «Я был кандидатом, но подвергся достаточно серьезному прессингу со стороны украинского министерства образования и вынужден был забрать заявление. После мне объяснили, что русист на Украине не может быть директором института».
Я спрашиваю, как происходил дрейф Украины в целом и ее научного сообщества в частности к национализму.
Теркулов говорит, что до 2014 года вопрос регионального статуса русского языка в восточных областях Украины обсуждался в том числе с участием ОБСЕ. Было несколько редакций закона о присвоении русскому языку статуса регионального: «прорусский» Колесниченко — Кивалова и проукраинский Яворивского. В законе Колесниченко — Кивалова для статуса регионального необходимо было, чтобы на территории его считали родным 15% населения, в законе Яворивского уже 30%. «Забавно, что по этой версии закона в Крыму украинский язык, как, впрочем, и крымско-татарский, не проходил даже как региональный — меньше 30 процентов носителей». — иронизирует Теркулов.
— Что такое родной язык? Для родного языка есть два базовых фрейма, определения: первое — это язык национальной и культурной самоидентификации, второе— это первый язык, на котором осуществляется общение, обучение и который считают твоим языком твои собеседники, — рассуждает профессор.
Здесь появляется очень интересный момент: глядя на человека, как ты отличишь украинца от русского? Да никак ты его не отличишь: внешне мы ничем не отличаемся друг от друга. Другой момент: возможно, нам поможет культурная самоидентификация? И тут тоже: даже и до сих пор кто из украинцев верит во все эти шароварные истории, поет народные украинские песни и так далее? Только небольшая группа национально озабоченных людей. А современная украинская культура только начинала формироваться к 2014 году. А вот третий момент важный. Этот тот момент, который действительно может отличить украинца от русского. И этот момент — язык. Таким образом, язык становится тем, что называется манипулятивно значимым концептом. Нужно убедить людей в том, что их родной язык — украинский, следовательно, они украинцы.
Каким образом это делалось? Взяли первое суждение, о том, что родной язык — это язык национальной и культурной самоидентификации. Есть такой университет Сан-Галлена в Швейцарии, у них на сайте вывешены результаты статистических исследований по Украине. И по их статистике оказывается, что родной язык 50% жителей Макеевки — украинский! Горловки — 60%. Это значит, что больше половины жителей этих городов должны говорить по-украински. Но этого не было! Все там всегда говорили по-русски. Так каким образом они посчитали? Да по национальному составу. Записался украинцем — значит, говоришь по-украински. А как определяется родной язык по функциональной модели, где родной — это первый язык, то есть тот, на котором ты мыслишь? Используется методика выбора. Даются, например, две анкеты: одна на русском, другая на украинском. Какую ты выберешь — тот и твой родной язык. И по данным института Гэллапа, более 80% жителей Украины до 2014 года выбирали анкету именно на русском языке…
— Ты в свое время говорил о языке как о ментальной рамке. Что происходит, когда носителя одного языка вынуждают переходить на другой, как происходило на Украине?
— Формируется новая ментальная рамка. При этом она не будет полностью соответствовать ментальной рамке нового, чужого языка, поскольку язык родной в голове у человека отменить нельзя. Она будет смешанной, это будет новая, гибридная рамка. Это будет такая янычарская история — когда детей забирали из семей покоренных народов и воспитывали в них новую идентичность, предполагавшую сохранение исконной ментальности, которую янычар ненавидел.
— Было ли возможно какое-то сопротивление «янычаризации», радикализации Украины со стороны, например, вменяемых интеллектуалов?
— Я был в Киеве во время Майдана… мне нужно было в библиотеку, у меня работа такая. Но я прошелся и по Майдану. Я видел эти дорогущие пехотные палатки утепленные, полевые кухни, инфраструктуру, снаряжение — все это стоит до хрена денег, оно не могло появиться за счет средств митингующих. Любые выступления против подавлялись бы — и, если они происходили, они подавлялись. Люди стали бояться. Что касается тех недовольных, что поддерживали Майдан… я задавал им вопросы. Например: чем тебя лично не устраивает Янукович? Ведь люди выходят, теоретически, когда ущемлены их основные права — экономические, гражданские… Украиноязычных при Януковиче никто не ущемлял, наоборот. Экономически… зарплаты росли, пенсии были хорошие. Они мне отвечали: из-за Януковича нам не дают европейский «безвиз». Так что же получается: ты вышел протестовать, чтобы смотаться из страны?!
Интеллектуал и война
— Почему ты в свое время, в 2014-м, не уехал из Донецка, где стало опасно? Вообще, интеллигент, интеллектуал и война — совместимы или нет?
— Мысли уехать совсем у меня не было, хоть я и уезжал на некоторое время: были определенные обязательства по контрактам. А вообще, знаешь, сколько детей к нам пришло в 2014 году на русистику? В разы больше, чем в прошлые «украинские» годы. Если до 2014 года в школу «Юный филолог» на русское отделение приходило записываться в среднем человек десять, то в 2014-м пришло более ста человек. Прямо скажем, до этого многие абитуриенты и их родители видели мало смысла в филологической специализации по русскому языку. Даже совершенно русскоязычные дети часто шли на украинское отделение. А тогда сразу пришло много ребят — почувствовали будущее именно русского языка. Ты не представляешь, как они работали, эти студенты уже военных лет! И что, их бросить? Двое ребят работают сейчас на кафедре, еще три человека в аспирантуре. Одна из студенток набора 2014-го в сентябре этого года, через три года после окончания магистратуры, будет уже защищать диссертацию в одном из ведущих вузов России. Да и нынешние студенты — гении. Я очень ими горжусь.
— Пришлось ли тебе объяснять себе уже начало спецоперации, масштабные боевые действия?
— А что тут объяснять. Война — это плохо. Но она готовилась очень долго. И война эта вынужденная. Я не могу понять людей, которые, например, показывали и с одобрением смотрели по телевизору в прямом эфире казнь человека через повешение — я имею в виду казнь Саддама Хусейна. Потом это варварство в Ливии… Потом у нас… Если ты такой пацифист, осуждаешь войну — наверное, надо осуждать ее везде и всегда. Я не пацифист. Может, к сожалению, но я считаю, что есть войны справедливые. И иногда война оказывается необходимой.
— Ты считаешь, что эта война необходима?
— Я считаю, что нас нужно было защитить. Донбасс нужно было защитить. Это ненормально, когда города находятся под постоянными обстрелами. Хотя сейчас обстрелы стали интенсивнее… но они и до этого были, пусть в основном страдали окраины. Восемь лет — это две Великие Отечественные по срокам. В любом случае, если не хотят войны, тогда, наверное, договариваются. А договариваться никто не хотел.
Жизнь как роман
— Что ты скажешь о языке нашей российской пропаганды?
— К сожалению, я не ощущаю продуманной системы. Скорее это какие-то ситуативные решения. Хотя в России есть исследователи, которые занимаются языком информационного противостояния: Чудинов из Екатеринбурга, основатель политической лингвистики, московская исследовательница Сидорова, красноярская Копнина. Вот их бы объединить для разработки модели… Но, такое ощущение, к ним не обращаются и нет кого-то, кто продумал бы цельную, стройную систему пропаганды, контрпропаганды, противостояния манипуляциям.
— Историк, киновед Михаил Трофименков как-то сказал: пропаганда — это не правда и не ложь, это другая реальность. Согласен?
— Да, совершенно точно. Более того, все, что отражается в языке, — это другая реальность. Мы воспринимаем мир через призму нашего языка и живем больше в реальности языковой, нежели в реальности физической. Физическая реальность ограничена, по сути, физиологическими нуждами и проявлениями. Вся остальная реальность предписана нам языком. Наша жизнь — это художественное произведение. Роман. (Смеется.) Слово формирует реальность, а сформировав, пытается воздействовать на других, чтобы они эту реальность приняли. Но когда эта реальность вступает в конфликт с реальностью другого человека, возникает проблема доверия. Что мы видим хотя бы на примере информационного сообщения вроде «Донецкая фильтровальная станция будет остановлена, запаситесь водой». А люди скажут: да как же мы ею запасемся, если воду не подают который день? Так возникает конфликт реальностей и недоверие к власти и ее рупорам.
— А как ты охарактеризуешь украинскую пропаганду с этими кровавыми тетками, режущими горло пленному серпом, и тому подобным?
— Украинская идеология вообще замешана на войне и смерти, начиная с государственного гимна: «ще не вмерла», «згинуть вороженьки», «душу и тело положим»… Они все время хотят воевать.
— Что в украинском языке детерминировало такую ментальность?
— Язык — это не просто система коммуникации, это система текстов. Вспомни Шевченко того же — он же все время воюет с москалями, жидами и ляхами.
— Так и что в связи с этим делать с мовой?
— В любом случае не насаждать искусственно. Что касается Донбасса, то я не вижу здесь необходимости украинского языка как второго государственного, потому что нет здесь такого серьезного процента людей, которые только на нем могут и хотят отправлять свои культурные и социальные нужды. Здесь, наверное, больше, чем носителей украинского языка, носителей греко-эллинского и греко-татарского языков, на которых действительно говорят целыми селами. Украинский интерферентен, смешан у нас в некоторых селах и не выходит за рамки бытового общения. Что касается Украины, то территории именно украиноязычные — это, скорее всего, четыре западные области.
— Что в тебе лично изменилось за годы войны?
— Надо понимать, кто я такой… Мой друг, писатель и депутат Владислав Русанов, вывел меня в своих романах магом-заклинателем, но на самом деле я попросту книжный червь. У меня удачно совпали работа и хобби, я получаю дикое удовольствие от своей работы. Ну стишки еще пишу, считаю себя развивающимся графоманом. (Смеется.) Как у ученого, у меня стало больше связей, больше контактов среди российских лингвистов. В связи с войной появились новые научные темы. А вообще, война — это просто предложенные обстоятельства. Иногда бывает страшновато. Но, как и любой человек, война — не война, ученый должен работать. Заниматься своим делом. Недавно был у нас тут онлайн-семинар, на связи разные города — Москва, Псков и другие. И тут начали бомбить «Изумруд» (место в центре Донецка, регулярно подвергающееся обстрелам. — Н. К.). Коллеги слышат: что-то гремит — и говорят: может, вы в бомбоубежище спуститесь? Я говорю: у нас тут нет убежища поблизости, да и не набегаешься. Поэтому продолжаем. Если ты не можешь что-то изменить, то нечего об этом и думать.
К вопросу происхождения украинского языка
Продолжение нашего разговора с профессором Теркуловым состоялось более чем через полгода, в Москве. К тому времени Вячеславу Исаевичу подтвердили диагноз, он проходил курс химиотерапии. Встречу он назначил как раз после очередной химии и, при всей своей пунктуальности, немного опоздал: после процедуры стало плохо, резко скакнуло давление. Я предложила перенести разговор, но Теркулов, к тому времени уже освоившийся с болезнью и особенностями лечения (звучит странно, но впечатление было именно такое) встречу отменять не стал.
Первое, на что пожаловался профессор, заказав себе кофе («ничего-ничего, давление уже стабилизировали и сказали, что можно»): его донецких студентов перевели на дистанционное обучение и он жутко скучает по «живым» лекциям: «Я своего рода артист, и кафедра — это моя сцена…»
Затем Теркулов похвастался успехами своих студентов, а после сообщил, что увлекся историей возникновения украинского языка. Я тут же вспомнила заметку Захара Прилепина, в которой он рассказывает, как нашел в каком-то оставленном хозяевами сарае библиотечку украинской литературы и легко прочитал тексты семнадцатого и восемнадцатого веков, написанные, в общем-то, по-русски…
— Потому что не мог он читать тексты семнадцатого и восемнадцатого, да даже девятнадцатого века на украинском! — горячится Теркулов. — По той простой причине, что не было тогда никакого «украинского языка». Впервые это словосочетание было употреблено в начале двадцатого века. А дальше еще веселее: существует шесть основных и до сих пор, впрочем, дискутируемых критериев отдельности языка. Первые два критерия — языковые, ничего особо не подкрепляющие. Первый — отсутствие взаимопонимания и второй — наличие различающих черт. Почему они ничего не подкрепляют? Носители диалектов арабского зачастую не понимают друг друга, также не поймут или поймут друг друга плохо саксонец и шваб, разговаривающие каждый на своем диалекте, но относящие свои диалекты к одному — немецкому языку. А вот сербский и хорватский считаются разными языками, между тем сербы и хорваты прекрасно понимают друг друга. Практически то же и с боснийским: как-то раз я объяснялся на своем ломаном сербском, или сербохорватском, как называли его в СССР, и местная коллега сделала мне комплимент: «У вас неплохой боснийский». И так далее.
Второй критерий — наличие серьезных расхождений между идиомами. Тоже спорный, по вышеназванной причине. То есть языковые критерии, по сути, не работают. Дальше идут социолингвистические критерии. Первый — появление лингвонима, то есть названия языка. Возник лингвоним — возник язык. Потребность в этом лингвониме, когда носители диалекта начинают считать себя отдельным этносом. Иначе говоря, появление лингвонима обеспечено реализацией второго социолингвистического критерия: возникновением общей для определенного сообщества новой этнической самоидентификации. Это два критерия основных, есть еще два вторичных: наличие литературного языка или койне — и наличие официального статуса.
Если говорить о современном украинском языке, то это действительно отдельный язык: все шесть критериев работают. Другой вопрос, когда возник украинский язык. Во всех учебниках пишется, что это произошло в четырнадцатом веке, потому что возникли различия. На самом деле в четырнадцатом веке возникло также различие между северными «окающими» великорусскими и южными «акающими» великорусскими говорами, но почему-то никто не считает их разными языками. Тогда же, или несколько раньше, появилось и знаменитое украинское «гэканье», билабиальный «в» и так далее. Но и про новгородский диалект того периода Зализняк писал, что если бы Новгородская республика не была присоединена к Москве, то возник бы отдельный язык…
— Да, он даже определял новгородский диалект как «язык в стадии формирования»…
— …Но он не возник, потому что Новгород вошел в единое русское политическое, этническое, культурное пространство. Тогда возникает вопрос: когда же возник украинский-то язык? Лингвоним — в начале двадцатого века, определенно, а это значит, что примерно в это время и этническое украинское самоосознание. У меня есть гипотеза, что это название, «украинский язык», было призвано не обозначить уже нечто существующее, а объединить два разных этноса и два разных языка.
Я поясню: есть огромное количество свидетельств того, что жители территорий Западной Руси, вошедших в состав Великого княжества Литовского, считали, что они с жителями Московского царства один народ и говорят с ними на одном языке. Более того, когда Петр Первый проводил секуляризацию, он использовал в качестве основы литературного языка западнорусский литературный язык, который назывался «руська мова» или просто «мова», до какого-то момента был принят в административной системе Великого княжества Литовского, на нем создавалась литература и тому подобное. При этом «руська мова» — это не протоукраинский и не протобелорусский язык, поскольку ею пользовались как литературным все восточные славяне, жившие на территории Великого княжества Литовского. И называли они себя «руськие». И ни в собственных глазах, ни в глазах живших рядом поляков они не являлись отдельным по отношению к жителям Московского царства народом, тому есть масса письменных свидетельств. Более того, когда мы называем событие 1654 года «воссоединением Украины с Россией», мы жонглируем терминами и употребляем, строго говоря, анахронизм, поскольку никакого воссоединения «Украины» с Россией не было, а был переход территорий войска Запорожского в российское подданство.
И вот когда эти территории присоединились к Москве, в Польше возникла идея удержания оставшейся под ее властью части западной, или Червонной, Руси, и таким образом возникло разделение народов. И уже к концу восемнадцатого века те, кто жил на территории Галичины и Волыни, начали, продолжая называть себя «руськими» или «рутенами», называть жителей Российской империи «московитами». Тогда это разделение и возникло. При этом те, кто жил на юго-западных землях Российской империи, назывались «малороссами». Был некий субэтнос, который называл себя «малороссами», при этом малороссы считали себя, конечно же, русскими.
Если посмотреть карту русских диалектов Дурново и других авторов, 1914 года, там говорится о трех наречиях русского языка — великорусском, белорусском и малороссийском. В конце девятнадцатого — начале двадцатого века возникла идея существования отдельного малороссийского языка, а не малороссийского наречия русского языка. Это идея академика Шахматова, которая затем была поддержана проукраинскими деятелями и учеными. Но мы можем сказать, что в двадцатый век вошло два народа — рутены, или русины, которые жили на территории Волыни и Галичины, или Галиции, и малороссы, которые жили на территории Российской империи. И вот в конце девятнадцатого — начале двадцатого века пошел процесс конвергенции двух этих народов, которые, вообще-то, говорили на разных языках. Более того, у них было разное этническое самосознание, никогда ни русины не называли себя малороссами, ни наоборот, и никто из них не называл себя украинцами. Только в сороковые годы двадцатого века начали и тех и других называть украинцами! Есть данные переписей советских, когда русинов спрашивают: «Кто вы по национальности?» — «Мы руськие» — «Вы что, из Москвы приехали? Нет? Тогда вы не русские, вы украинцы». И с малороссами точно так же: было попросту распоряжение советских органов не писать национальность «малоросс», требовали заменять на «украинец». Идея украинства, таким образом, появилась как идея слияния этих двух народов.
— То есть правильно говорят, что украинцев создали большевики?
— В целом да. Хотя начали не они, началось это еще в Австро-Венгерской империи. Не на пустом месте, конечно: были малороссы, которые считали себя субэтносом русского народа, были русины-рутены-руськие, которые считали себя этносом, а воплотилась эта идея через усилия австро-венгерских администраторов, а затем товарищей большевиков. Пока что это гипотеза, но гипотеза, очень неплохо подкрепленная фактами.
«Украинцами называли себя поляки»
— Что касается языка, получается, вся так называемая украинская литература до конца девятнадцатого века написана на русском языке, а украинский литературный язык очень молодой?
— Ну, если быть честным, и современный русский литературный язык очень молодой, он начала девятнадцатого века. Да, русский литературный язык существует с одиннадцатого или скорее с двенадцатого века, когда появляется светская литература на нем. Но современный русский литературный — это начало девятнадцатого века. Даже в вузах учат, что современный русский литературный — от Пушкина до наших дней.
— Так же, как древнеанглийский, среднеанглийский и современный…
— Примерно. Но также существовал тот самый западнорусский литературный язык, основанный на «руськой мове». А что касается украинского языка, то когда, например, Шевченко говорит «на Вкраїнi милiй», то он употребляет здесь не этническое, а географическое понятие. А современный украинский литературный язык — это язык, который формировался на основе малороссийского наречия, зафиксированного, например, у Котляревского.
Вообще, когда говорят о существовании украинского языка с четырнадцатого века, то надо понимать, что западнорусский литературный язык назывался даже не язык — «мова». А что такое «мова»? По виду это польское слово, это фонетически развившееся по принципам польского языка слово «молва» в значении «разговорная речь». Есть только два славянских языка, которые называются «мовой»: украинская мова и белорусская мова. То есть вряд ли это самоназвание, скорее поляки называли так речь восточнославянского населения, не считая ее полноценным языком.
— А что отличает западнорусский литературный язык семнадцатого-восемнадцатого веков от литературного великорусского того же периода?
— Только полонизмы и некоторые фонетические особенности, многие из которых также имеют польское происхождение. На западнорусском, или «руськой мове», например, были написан и «Букварь», и трактат «Выписка о истине» Быковского, и проповеди Прокоповича. И он оказал влияние на светский литературный язык империи восемнадцатого столетия. Вообще, его история интересна: это же был один из официальных языков Великого княжества Литовского, в этом качестве он использовался и малороссами, и белорусами, и русинами. Считается, что в разговорной речи уже тогда существовали диалектные различия, но как это проверишь? Когда в Речи Посполитой произошел запрет на использование литературного западнорусского, он достаточно быстро стал мертвым, не разговорным. И то же малороссийское наречие уже развивалось естественным путем на территории Российской империи. Что неудивительно: если послушать казачьи песни или сибирские народные песни, там язык тоже будет отличаться от общепринятого литературного. Что сделал Котляревский? Он написал интерпретацию «Энеиды» малороссийским крестьянином. И вслед за ним начали так писать. То же и у Шевченко, у которого стихи на мове основываются, видимо, на народной песенной культуре.
— А что с запретом западнорусского литературного, как это произошло?
— Тут надо понимать, что Великое княжество Литовское состояло по большей части из вошедших туда западных земель Руси. Даже не Киевской Руси, этот термин придумал в девятнадцатом веке Максимович, а до него никто Русь Киевской Русью не называл. И естественным образом язык этих земель использовался в делопроизводстве. А когда возникла Речь Посполитая, пришли поляки, начали управлять, возникали «древние украинские города» Ивано-Франковск и Тернополь, основанные краковскими коммерсантами по королевскому патенту, полякам стало неудобно использовать «руську мову» в официальных документах.
Их можно понять: они руководили и хотели это делать на своем языке. Поэтому польский король и сейм потребовали переведения делопроизводства на польский язык. Вот, кстати, закономерный, но при этом явный пример полонизации западнорусских земель. А когда говорят о «русификации» и приводят в пример сожжение «Евангелия Учительного» Кирилла Старовецкого, написанного якобы на украинском языке, то это полный бред: написано оно было на той самой «руськой мове», а сожжено вовсе не из-за языка написания, а потому, что оно предлагало православным католическую идеологию: там шла речь о Чистилище, были цитаты из католических апокрифов и так далее, и в Москве судили-рядили, да и признали его в итоге еретическим и «папистским». Что еще интересно: самоназвание «украинцы» впервые появляется в контексте «шляхты украинской» — так называли себя поляки, которые жили на западнорусских территориях и воевали с гайдамаками.
— У тебя сейчас такая ситуация: ты своего рода странствующий профессор — то Москва, то Питер, то Донецк. Какие у тебя ощущения от перемещения между городами нашей наконец хотя бы частично объединенной Родины?
— В Москве есть то преимущество, что здесь вода всегда есть. И не стреляют. И продукты можно заказать на дом. А так — какая разница, где жить? Лишь бы жить было интересно.
В начале лета этого года профессору Теркулову сделали операцию по поводу онкологии в одной из московских клиник. Операция прошла успешно.