Приятель начинал закипать — это чувствовалось даже через экран смартфона.
А начиналось все вроде бы как обычно.
«Серега, привет! Дай денег взаймы. Опять на взнос по кредиту не хватает».
Раньше Серега в таких случаях присылал в ответ какую-нибудь картинку вроде шокированной обезьянки, беззлобно прохаживался насчет некоторых, у кого денег куры не клюют, потому что все куры давно с голоду подохли, а потом все-таки спрашивал, сколько именно нужно, и всегда исправно давал. Он был настоящим другом, Серега. Понимал Пашино сложное положение. И Паша даже иногда возвращал ему долги. Чаще, правда, не возвращал, откладывал на будущее — то Люсе требовалось лечить очередного кота, то ей нужен был какой-то особенный кошачий корм, то не хватало на билет в Питер или Казань, и все Пашины деньги снова улетали туда. На оплату долгов уже ничего не оставалось. Ну ничего, Серега подождет, ему же не критично — зарабатывает он хорошо, не то что Паша на своем заводике «Рога и копыта». А Паша ведь не какой-нибудь, он обязательно вернет другу все долги. Когда-нибудь обязательно вернет.
Но на этот раз что-то пошло не так.
«Извини, чувак, сам в долгах. Мы квартиру в ипотеку взяли, первоначальный взнос и все такое. А тут еще Танька грипп поймала, почти месяц дома сидела, а у фрилансеров больничный не оплачивается. В общем, просел я по деньгам. Без обид, но не в этот раз».
Такого Паша не ожидал. А ведь он уже обещал Люсе…
«Так у тебя же зарплата завтра. А мне по кредиту крайний срок только после выходных. Завтра займи, а? Я подожду».
«Так и у тебя завтра зарплата. Какие проблемы тогда? Со своей налички и заплатишь».
«Я всю наличку на кредит пустить хочу. Чтоб расплатиться побыстрее. И Люсе обещал, что в Питер ее свожу. Она приуныла что-то, творческим людям это тяжело. В ноябре особенно. Займи, а? Вот так нужно!»
Вот тут-то Серега и начал закипать — впервые за все время их знакомства. Паша почувствовал это уже по тому, как в «Вотсапе» то появлялось, то исчезало «Серега печатает…» — как будто частый пульс. Что-что, а интуиция (Серега называл это «чуйка в пятой точке») у Паши всегда была развита хорошо.
«А я с долгами расплатиться побыстрее не хочу? Я вместо того, чтоб жену к врачу сводить, должен твоей Люсе поездки оплачивать? Ты ей обещал, ты кредитов на ее котов набрал — сам и разбирайся!»
«Так тебе легче, ты зарабатываешь хорошо. И Танька тоже. Ну, не расплатитесь сейчас — потом расплатитесь, у вас же всегда деньги есть. А у меня, сам знаешь, вечно пусто, и у Люси тоже, коты же прорву денег стоят. Они же как дети, им абы какой корм не купишь, надо самый лучший, и болеют постоянно. У вас-то нету детей, и котов нет. Займи, а? Как друга прошу!»
И тут Серега, видно, разозлился по-настоящему — Паше показалось, что смартфон аж накалился и завибрировал в руках.
«Вот именно, мы зарабатываем хорошо — ЗАРАБАТЫВАЕМ, а не по друзьям и родственникам клянчим! Трудимся то бишь! Я твою Люську просил столько котов заводить, при ее финансах? Я тебя просил на ее котов кредиты брать? А тебе я, между прочим, еще год назад предлагал в нашу фирму перейти, когда у нас место инженера было! С хорошей з/п! А ты что сказал? Ездить далеко! Вот и сиди на пятой точке ровно, а я буду трудовое-заработанное тратить на свою семью, не на чужие хвосты!»
«Жлоб ты, — дрожащими пальцами набрал в ответ Паша, когда чуть отдышался. — Я думал, ты друг, а ты жлоб. Все вы, богатые, жлобы. Чем богаче, тем жаднее».
Серега прочел, но ничего не ответил. И Паша хотел уже было в сердцах заблокировать его — тоже мне, друг оказался вдруг… Но что-то его удержало — мало ли, вдруг еще передумает. Не хотелось окончательно обрубать ниточку.
Надо бы позвонить Люсе. Но что он ей скажет? Они же договорились взять сегодня билеты в Питер, а денег нет.
Написать надо хотя бы. Чтоб не чувствовала себя одиноко. Ей же так всегда тоскливо в «гноябре».
Представилась Люся — в свои тридцать с лишним тоненькая, как девочка, с большими печальными глазами, как у больного котенка. И голос ее — будто тихое, робкое мяуканье. Или, когда Паша что-нибудь приносил, — ласковое мурлыканье…
По сердцу будто погладили мягкой пушистой лапкой. Стало чуть легче.
Паша открыл «Телеграм» — других соцсетей Люся не признавала, говорила, что «везде шпионят». Как инженер, Паша многое мог бы порассказать на этот счет про весь интернет вообще (и про «Телеграм» тоже), но если ей так спокойнее… В конце концов, творческим людям положено быть немного психами, иначе какие же они творческие. Люся считала именно так — а уж тут ей, наверное, лучше знать.
В Люсином личном канале заманчиво зеленел новый непрочитанный пост. Паша открыл его — Люся радостно сообщала друзьям и подписчикам, что прямо сейчас отмечает в KFC одиннадцатую годовщину семейной жизни. И им с супругом даже удалось наскрести денег на две порции жареных крылышек! К посту прилагалось несколько фото: улыбающаяся Люся в обнимку с мужем, снова Люся с подарком — «вечным карандашом» для художников с принтом из кошачьих мордочек («на большее денег нет, но я так мечтала об этом карандаше!»), те самые крылышки, еще раз Люся с мужем…
Паша закрыл канал, зачем-то поглядел в окно — там моросил мелкий противный дождик. На голой березовой ветке болтался на ветру последний мокрый, полусгнивший лист.
Он не ревнует, нет. Ревность — мелкое чувство, да и к кому? К Люсиному же собственному мужу? Да, она часто жаловалась, что ей с ним тоскливо, что любви давно нет. Да, она бы могла уйти к Паше, он ей предлагал, и не раз… Но куда она уйдет? В его однушку, со своими пятью котами? Нет, Паша был бы не против, он бы ее котов полюбил, он и кредитов набрал ради них на свое имя — тут Серега был прав. Но ведь «деткам» (так называла котов Люся) нужно много свободного пространства, им будет некомфортно. Да и деньги — сколько Паша там получает? Люсин муж, правда, тоже далеко не богач. Но когда то один, то другой — вот и сводятся концы с концами. А если Люся уйдет, муж, наверное, больше не будет давать ей деньги и брать кредиты…
Так что Паша на Люсю не обижался. Довольствовался встречами у него на квартире, прогулками, совместными поездками. Правда, сердце болело все чаще — это в тридцать-то с лишним лет. И все чаще и сильнее накрывало неясной тоской. И сил хоть что-то делать, хоть чего-то хотеть становилось все меньше — может быть, еще и поэтому он тогда отказался от Серегиного предложения по работе.
Но такова, должно быть, участь всех небанальных, тонко чувствующих людей — успокаивал себя Паша. Вот и вся русская классическая литература об этом. Кроме, наверно, Пушкина — но Пушкин и сам плохо кончил, не помог ему оптимизм. Совестливый, душевно богатый человек с «лица необщим выраженьем» не может не страдать, особенно в наше время. Не то что все эти хорошо одетые, хорошо зарабатывающие жлобы, предающие друга в самый неподходящий момент…
У кого бы все-таки занять?
…Утром пятницы стало понятно, что в Питер они не едут. Паша запоздало сожалел, что до последнего надеялся занять у друзей и не купил билеты за собственную наличку. Теперь он и рад бы был это сделать — но дешевых билетов уже не осталось. Кто бы мог подумать, что столько народу едет в Питер в мрачном ноябре.
Он не решился позвонить Люсе и сказать обо всем голосом. Написал. Она прочла, но ничего не ответила.
Полусгнивший лист все так же трепыхался за окном Пашиной квартиры — даже ветер не мог его сорвать. И Паша понял, что если он немедленно куда-нибудь не уедет — то просто сойдет здесь с ума.
Решение пришло неожиданно, будто огромная сонная рыба всплыла не торопясь из темной озерной воды. Озеро. Белое озеро в дальнем Подмосковье, в настоящей лесной глуши. Паша бывал там как-то летом с приятелем, они ловили рыбу у берега, и приятель еще познакомил его с Василием Павловичем Харитоновым — по-местному просто дедом Харитоном, — который сдавал городским рыбакам свою плоскодонку в обмен на бутылку водки. Сколько бутылок дашь — столько дней и пользуешься лодкой. И спать можно тут же, у деда в старой баньке. Он в ней полки переделал под лежаки — если не слишком привередничать и платить деду деньги за дрова, жить можно.
Утром субботы Паша уже трясся в прокуренной электричке на жестком сиденье, настороженно озираясь — не идут ли контролеры. В рюкзаке у него, кроме рыбачьей снасти и продуктов, тихонько позванивали три бутылки водки.
…Белое озеро было черным. Оно угрюмо молчало в своих поросших елями и соснами берегах — не слышно было даже щебета синичек. Только тихонько шуршали бурые метелки тростников да ветер изредка морщил темную, непроницаемую гладь. Небо было плотно затянуто серой грязной ватой.
Паша поежился. Тогда, летом, озеро было совсем не таким. А сейчас даже странно, что оно называется Белым.
Он порадовался про себя, что предусмотрительно отдал деду только одну бутылку. Если рыбалка не заладится — можно будет вернуться в Москву прямо сегодня, на ночной электричке. Или завтра утром. А решит остаться — никогда не поздно доплатить бутылками потом.
Да есть ли сейчас вообще рыба? Паше начинало казаться, что в этой ноябрьской серости не осталось уже ничего живого — все спало или тлело, а может, и то, и другое сразу.
У берега не клевало. Паша уже совсем продрог от неподвижного ожидания в лодке.
Может, сплавать к Еловому острову? Он был виден отсюда — будто огромный еж ощетинился посреди плоской, как блин, глади озера. Паша никогда там не бывал — летом и возле берега ловилось отлично, — но сейчас будто что-то потянуло. Ладно, заодно и погреется.
Он сложил снасти в лодку, встал, оттолкнулся шестом — озеро было мелким, весла тут ни к чему. Да Паша и не умел грести. Неповоротливая лодка медленно, как во сне, заскользила по черноте. На дне ее плескалась вода, поблескивали тусклые чешуйки. Пахло гнилью.
У острова дело поначалу пошло лучше — Паше удалось вытащить пару плотвичек. Он было приободрился, начал уже подумывать о костерке и ухе — но тут небо еще сильнее нахмурилось, заморосил дождь, и клев окончательно прекратился.
Чертыхаясь, Паша выбрался на берег, едва не оставив сапог в вязком торфяном иле. Плыть обратно по мороси, а потом тащиться под ней же до деревни не хотелось. Может, попробовать переждать? Припускал же дождь вчера, а потом переставал.
Ели на острове были старые, темные. Они будто вглядывались в Пашу, молча решая, что с ним делать. Бурая хвоя густо устилала землю — всю какую-то неровную, в буграх и впадинах. Паша с трудом нашел ровное местечко под разлапистой елью, собрал хвороста и попытался разжечь. Но хворост был сырой, весь какой-то склизкий, и ничего не получалось. А тут еще поднялся сильный ветер. Он накатывался волнами, шумел в елях, гнул верхушки, швырял Паше в лицо брызги дождя и вышибал слезы из глаз. Спички гасли, не успев разгореться, — где уж там хворосту.
Паша вспомнил про оставшиеся в рюкзаке бутылки с водкой. Может, сбрызнуть ей хворост? Не чистый спирт, конечно, но вдруг разгорится.
Надвинув поглубже капюшон, он спустился обратно к берегу…
И обомлел.
Лодки не было. Вернее, она была — там, посередине черной глади, отделявшей остров от берега. Только теперь Паша вспомнил, что забыл ее привязать. Кто же мог знать, что этот ветер…
Что теперь делать? Паша лихорадочно соображал. Вплавь нечего и думать — при одном взгляде на черную стылую воду кидало в дрожь. Вброд — тоже исключено. Здесь хоть и мелко, но не настолько, кое-где по шею, а то и с головой будет. А на дне — топкая торфяная жижа, засасывающая не хуже болота.
Дед его хватится не раньше ночи. А вернее всего, вообще не хватится — у него же на руках бутылка водки, небось уже «праздник отмечает». Завалится спать — и до утра.
Оставалось ждать — может, переменится ветер, и лодку прибьет обратно. Главное — пережить ночь. Постараться разжечь костер или прыгать, бегать — что угодно, лишь бы не замерзнуть. А уж потом дед хватится, не может не хватиться — ему же надо оплату водкой дополучить…
Паша гнал от себя мысли о том, что у соседей деда тоже могут найтись бутылки, и тогда «праздник» затянется на все длинные выходные.
Он вернулся обратно под ель, дрожащими пальцами попытался снова зажечь хворост. Спички ломались в пальцах, гасли, падали в сырость. Ветер то поднимался, то утихал, менял направление. Пашу охватила паника — вдруг лодку прямо сейчас прибивает к берегу, а он сидит здесь и упускает единственный шанс? Он вскочил, едва не уронив весь коробок в лужу, метнулся к берегу. Лодка по-прежнему покачивалась на середине. Бросился обратно, чиркнул раз-другой спичкой над хворостом, снова метнулся на берег…
Нет, так ничего не выйдет. Надо что-то одно. Костер не разгорится, это ясно — проклятые дождь и ветер как сговорились. Может, перестанут, а пока — лучше сесть где-нибудь на бугорке, вон их сколько, следить оттуда за лодкой. Да и если на том берегу кто появится, грибник какой-нибудь запоздалый или охотник, — можно будет покричать.
Паша выбрал бугорок посолиднее и посуше, над которым распластала лапы огромная ель. Ветер здесь ощущался куда сильнее, чем на старом месте, но приходилось терпеть. Зато с бугорка было хорошо видно лодку. Паша, как мог, затянул капюшон, запахнул поплотнее куртку, весь сжался в комок, обхватив колени руками.
Что-то надавило на грудь под курткой, Паша пощупал — и впервые за последние сутки испытал нечто похожее на радость. Кусок хлеба и соль в пакетике. Он еще дома собирался положить недоеденную краюшку в рюкзак — а то, пока вернешься, заплесневеет в холодильнике, — но чуть не забыл про нее и в последний момент перед выходом наспех засунул в нагрудный карман куртки. Не развязывать же было уже упакованный рюкзак. Туда же, в карман, отправилась запасная соль — на случай, если рюкзак промокнет.
Теперь, когда все Пашины припасы недосягаемо покачивались в паре десятков метров на черной воде, вместе с лодкой, — эта краюшка оказалась его единственной едой. Но все-таки едой! Мелькнула мысль съесть ее немедленно — но Паша благоразумно сдержался. Пусть будет НЗ — неприкосновенным запасом. Совсем оголодает — съест, никогда не поздно. А пока — Пашу грела сама мысль, что он все-таки не совсем обездолен на этом проклятом острове.
Начинало темнеть. На лунный свет при такой погоде можно было, конечно, и не надеяться. Просто небо из грязно-серого стало черным, и тьма вокруг сгущалась так быстро, будто небесный художник захотел превратить пейзаж в «Черный квадрат» и решительно заливал все тушью.
Лодку становилось видно все хуже. Надо было, наверное, снова заняться костром — но Паша все откладывал этот момент. Еще немного посидит здесь, совсем чуточку. Вдруг именно сейчас, стоит ему уйти, лодку начнет прибивать к острову?
Все меньше и меньше хотелось двигаться. Паша совсем закоченел под дождем и ветром, куртка на нем давно промокла насквозь, и нужно было встать, попрыгать, помахать руками — но сил это сделать совсем не осталось. Ему начинало казаться, что он уже целую вечность сидит здесь, постепенно остывая, врастая в торф и мокрую хвою. Странно, но холод ощущался все меньше, хотя и тепло не возвращалось — должно быть, тело просто привыкло. Постепенно приходило равнодушие, безразличие ко всему.
Паша чувствовал, что засыпает…
Очнулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо — несильно, но настойчиво.
— Вставай, милок! Вставай! Что ж ты под дождем, бедолага? Так и замерзнуть недолго!
Паша с трудом разлепил глаза — веки будто цементом залили — и даже не удивился, увидев перед собой маленькую сухонькую старушку в светлой просторной кофте и юбке чуть за колено, в облепленных грязью сапогах. Обычная деревенская бабка, только откуда она взялась? Но сил удивляться и вообще думать у Паши уже не было.
Он покорно кивнул, медленно поднялся, с усилием расправив окоченевшее тело, шагнул на негнущихся, одеревенелых ногах вслед за бабкой…
…Паша сидел за деревянным столом в странной избушке-полуземлянке, тупо уставившись на стопку блинов и глиняную миску с кашей, стоявшие перед ним. Бабка хлопотала возле печки, тут же висела Пашина куртка и другая мокрая одежда. С нее медленно капала вода: кап… кап… кап… Паша бездумно считал эти капли: раз… два… три… двадцать четыре…
Сознание возвращалось медленно. Он чуть пошевелился — тело никак не хотело согреться, хотя в доме жарко пылала печь, а на Паше были сухие штаны и рубашка да еще какая-то неопределенного цвета фуфайка, щедро выданные ему бабкой. Одежда, наверное, долго лежала где-нибудь в сундуке. От нее пахло затхлостью и землей.
От каши и блинов поднимался пар. Но у Паши не было сил есть, хотя он чувствовал себя не пустым даже — опустошенным. Тело его там, на мокром бугорке, будто шагнуло уже по ту сторону холода и голода — и теперь никак не могло вернуться назад.
Бабка обернулась к нему от печи, хитро прищурилась.
— Знаю, милок, что тебе нужно. Для таких-то случаев у меня припасено, добрые люди делятся, не забывают…
Она ловким движением вытянула откуда-то — из-под полы? из-за печки? — глиняную обливную бутылку, заткнутую пробкой. Поставила перед Пашей такой же обливной стакан и, откупорив бутылку, щедро плеснула туда. Запахло спиртом. Водка?
Паша заставил себя поднять затекшую руку, медленно взял стакан, поднес ко рту, глотнул…
Терпкая сладость меда, запах трав и липового цвета, пряная острота… В него будто пролился июльский день, полный солнца и света, цветов и жужжания пчел. Или, может быть, теплое утро золотой осени, когда в воздухе носятся серебряные паутинки и пряно пахнет опавшей листвой?
Жизнь возвращалась медленно, но верно. Рассеивались тучи, обложившие Пашину голову непроницаемой грязной ватой. Вот уже блеснуло между ними солнце, вот краешек голубизны… Остро захотелось есть. Паша потянулся за блином, потом за вторым, потом отправил в рот ложку горячей каши…
Бабка подлила ему в стакан еще настойки.
И Паша сам не заметил, как заплакал. Он тихо поскуливал, зажмурившись, всем телом ощущая блаженное тепло, — и рассказывал, рассказывал бабке о том, как уплыла лодка, и как он сидел на бугорке, и о деде Харитоне с его водкой, и о Люсе, и о Сереге — обо всем, обо всем…
Бабка слушала его, подперев голову рукой, изредка вздыхала да подливала в стакан.
А когда Паша так устал говорить, что мог уже только всхлипывать, — погладила его по голове, как маленького.
— Этому-то горю, с лодкой, помочь нетрудно. С большим только горем что делать?
— С каким… большим горем? — уже привычно всхлипнул Паша, живо отзываясь на эту жалостливую ласку. Он и сам знал ответ: конечно, бабка сейчас скажет о предателях-друзьях, о том, что никто его по-настоящему не ценит и не понимает…
— Да с тобой, милок, — вздохнула бабка. — Сам ты и есть свое самое большое горюшко.
Паша от неожиданности раскрыл зажмуренные глаза, и слезы враз высохли — будто перекрыли кран. Ему казалось, будто бабка ни с того ни с сего наотмашь ударила его по лицу. Он привык считать, что все его беды — следствие чужой злой воли, предательства, мелочности, а иногда — просто пагубного стечения обстоятельств. Судьба, с которой ничего не сделаешь — остается лишь стойко и гордо терпеть ее плевки в лицо, переносить страдания. Иногда, утешая себя перед сном в своей одинокой постели, Паша вспоминал, что ведь и многие великие люди оставались трагически не поняты своим приземленным, бездуховным окружением, гнавшимся лишь за благополучием.
И вдруг винят… его самого?
— Я-то тут при чем, бабушка? — возмутился он. — Это ж Серега… Я его честно просил. Он сам мне не дал. И Люся… Она же несчастная. Жизнь у нее трудная. Значит, я должен…
— Вот то-то и оно, — кивнула бабка. — «Должен» да «просил» — других слов у тебя и нету. Все вы так… Харитон вот твой тоже — чего я только не делала. На мысль его навела, надоумила — к перевозу пристроила. Думала, хоть так зарабатывать будет, как дельный мужик. А этот вахлак чего удумал — вместо денег за перевоз водку брать. Всю свою жизнь так-то пропил и чего нажил? Ревматизьму одну.
Она поднялась, пошуровала в печке кочергой — искры взметнулись золотыми пчелами. Сказала, не оборачиваясь:
— А все почему? Предков своих забыли. Нынче у нас дни родительские — что делать полагается? Родителей поминать, дедов, тех, кто прежде вас жил. А вы только стонете да водку жрете. И вешаетесь потом с тоски. Предков-то помнить надо, они жизни научат…
Ну вот, начинается. Паша поморщился.
— Ага, конечно. Традиции предков, скрепы там всякие, они были духовные и жили хорошо, а у нас одни игры компьютерные…
Бабка повернулась, скрестила руки на груди. Глаза ее блеснули алым в отсветах печи.
— Плохо ваши предки жили, — сказала она, как отрезала. — Хуже некуда. О том и толкую: помнить их надо. Жизнь их никудышную не забывать. Тогда и самим яснее станет, что вам годится, а что ни к чему.
Бабка вернулась к столу, уселась напротив, посмотрела, подперев щеку рукой, прямо в лицо опешившему Паше своими глазами-угольками.
— Твои-то предки, парень, кто были? Знаешь?
— Я… — Паша судорожно соображал. — Родители — инженеры. Дедушки-бабушки — рабочие. Прадедушки всякие — вроде тоже…
— А дальше? — не отставала бабка.
Что же там дальше? Паша понял, что представления об этом не имеет. Мама говорила, что семья их родом их деревни, вроде бы даже из этих самых краев…
— Крестьяне, наверное. Крепостные, — неуверенно сказал Паша.
— Вспомнил, милок, — уже чуть теплее сказала бабка. — А теперь вспомни-ка еще: как они жили?
Паша понурился: на этот вопрос ему точно не найти ответа. Но бабка, как видно, и не ждала.
— А не знаешь, так я тебе скажу. Был над ними барин, а предки твои у него — вроде рабочей скотинки. Как в поле работать — так сначала на барском, а на своем — это если успеешь, а не успеешь — так и горюй. В отход решишь пойти, в город, значит, работу искать — у барина разрешения проси, умоляй, а что там заработаешь — так сперва барину оброк заплати, а себе и семье своей — уж что останется. Не останется — не обессудь. Женит тебя барин, на ком сам захочет, хоть на кривой-косой, если ему поглянется. А не поглянется — так и продаст тебя, как скотинку, и поплетешься ты на чужбину, да хорошо еще, если с семьей, — а ведь и отдельно продать-то могли… Захочется тебе после такого-то работать — чтоб барину все своими руками отдать?
Она подлила Паше настойки в стакан. Он выпил почти залпом.
— И вот представь: построил ты дом — из того лесу, который у барина выпросил… Кой-как его обставил, хозяйство завел, огородик, скотинку какую-никакую. Живешь себе с семейством, барину оброк исправно платишь, на поле его трудишься. А барин-то, глядишь, соседу в карты проигрался, долгов наделал. И чтоб долг свой избыть — продал тебя и семейство твое тому соседу. И выметайся, милок, из дома — не твой он был, барский. Иди, куда скажут… Захочешь ты потом на новом-то месте дом свой сызнова так обустраивать? Или рукой махнешь — пропадай оно пропадом, бросить потом не жалко будет?
Паша только вздохнул.
— Вот и я говорю, — кивнула бабка. — Чему вас предки научить могли, если сами не знали, как оно и зачем — хорошо-то жить? Проси да долги отдавай, а там снова проси — вот и вся их наука.
— А как же духовность? — робко заикнулся Паша. — Как там классики писали — «русский мужик велик терпеньем и смиреньем»…
— Вот-вот, — хмыкнула бабка. — Пойдет такой мужик обездоленный или баба в церковь за утешением — а там попик сидит, сам от барина терпит, хоть и не крепостной. Что он тем мужику с бабой скажет? Смиряйтесь, мол, братья и сестры. Господь терпел и нам велел. Других-то слов у самого нету, даром что поп. И у вас теперь об терпячке только и речь. Ты на том бугорке под дождем сидел, терпел — много бы высидел? Околел бы, и все.
— Так, значит, тем более — я тут ни при чем! — не сдавался Паша. — Я же предков не выбирал. И барина их. Что передали — с тем и живу. Жертва обстоятельств!
— А ты друга своего вспомни, — усмехнулась бабка. — Серегу-то этого. У него, думаешь, предки лучше жили?
Паша задумался. Откуда родом Серега? Откуда-то из-под Костромы… Да, у него даже бабушка до сих пор в деревне живет. Выходит, тоже из бывших крепостных.
Так почему же такая разница?
Острое чувство несправедливости мироздания пронизало Пашу. Он трагически выпрямился на деревянной лавке и собирался уже высказать все бабке…
Но она его опередила.
— Вот в том и беда твоя. И таких, как ты. Не вина, а беда — да все одно ваша. Что предков своих забыли, а барина того, хоть и давно он помер, все за собой таскаете.
— Как это? — опешил Паша.
Ему представился гниющий труп неведомого барина, который он, Паша, тащит за собой на веревке… Или тот же барин в виде зомби, неотступно преследующий его.
Паша поежился.
— А вот так. Барина давно уж нету, а вы все живете, как будто есть. Трудитесь как не для себя, без радости. Всем вечно должны, у кого и не занимали. Жизнь свою, дом свой не обустраиваете — вон, помойки везде развели, в каждом овраге мусор валяется. В землю да в реки всякую дрянь почем зря сливаете — как не в свое, о своем-то заботится человек. Клянчить привыкли, подачек ждать. И чтоб пришел какой-нибудь барин да все за вас и решил. В семьях вот даже — сначала деретесь, кто барином будет, а потом один другого до конца жизни примучивает, будто и правда барин или барыня, а второй смиряется да терпит. Кому такая жизнь нужна?
— Так что же делать? — Паша дрожащими руками обнял стакан с настойкой, будто хотел согреться. Бабка плеснула ему еще, усмехнулась.
— А это уж ты сам подумай. На то тебе и голова дана. Кто поумнее, как Серега-то твой, — те барина мертвого давно уж куда следует послали и живут по воле. О предках, говорю, почаще вспоминай. Они жизни научат.
— Чему такие научат? — уныло сказал Паша. — Тому, как не надо?
— Не этому одному, — бабка хитровато прищурилась. — Предки твои не всегда крепостными были. Ты подумай, как они жили — пока не пришли чужие с юга, да с запада, да с севера, на их земле не сели и их себе служить не заставили? Раньше-то и они вольными людьми были, лесовиками… Потом уж — кого оружием покорили, а кто сам под сильную руку пойти захотел да от той руки и натерпелся. Но и те, прежние, след свой в тебе оставили. В эту землю легли. О них думай…
Последние ее слова прозвучали глухо, как бы издалека. Бабка вдруг начала расплываться перед глазами — должно быть, настойка делала свое дело. Сколько Паша выпил? Он уже сбился со счета.
Голову начинало неудержимо клонить вниз, глаза слипались. Из последних сил, еле ворочая языком, Паша пробормотал:
— Бабушка… Спасибо… вам. Как вас… зовут-то?
Бабка ответила что-то неразборчивое — или это Пашины мозги окончательно затуманились от настойки и усталости.
— Как? Баба Клава?
— Клава, Клава, — усмехнулась бабка и погладила его по голове. — А то — Доброй бабушкой зовут. Белой бабушкой… Ты спи, спи, милок… Умаялся.
…Когда Паша проснулся, было совсем светло. Он лежал на том же бугорке, откуда вчера решил следить за лодкой, — только было совсем не холодно. Даже тепло. Ветер и дождь совсем прекратились, из-за туч выглянуло солнышко, и в его лучах даже ноябрьское озеро с бурыми тростниками вдруг принарядилось — будто бронзовыми украшениями обвешалось. На темной воде поигрывали голубоватые блики и искры, ели приветливо зеленели вокруг. Пахло хвоей.
Паша ощупал себя — одежда была совершенно сухая. Сколько же он проспал, что все успело высохнуть? И сон еще странный приснился.
Хотелось есть — впрочем, не настолько сильно, как можно было бы ожидать после полсуток поста. Паша сунул руку за пазуху — хлеба и соли не было.
Да, он же сам их выложил на стол там, у бабки…
У какой еще бабки? Это же был сон!
Съел, что ли, ночью и не запомнил?
Паша сел, помотал головой, пытаясь собрать мысли в кучку. Кинул взгляд на озеро — и вскочил, завопил радостно, замахал что было силы руками. К острову, толкаясь шестом, плыл в лодке дед Харитон!
— Где ж ты, милок, три дня обретался? — почти трезвым голосом весело заорал глуховатый дед, едва подойдя к берегу. — Палатку, что ль, ставил где? Или шалаш делал? Мы-то, грешным делом, загуляли с мужиками… У Васьки бутылка нашлась, а у Кольки брага созрела. Отметили праздник-то, на третий день только хватился я — а тебя и нету, и в баньке не ночевал. Водку-то не выпил всю? Вон, в рюкзаке-то позванивает. Мне ведь за два лодкодня две бутылки еще причитается!
— Как — три дня? — похолодел Паша. — Какие три дня? Я же только вчера… Приплыл сюда, лодку упустил… На бугорке вон том ночевал.
— Ты мне голову не морочь, — нахмурился дед. — Думаешь, перепил Харитон — так его и облапошить можно? Я радиво-то, милок, слухаю! Народное Единство еще вчера прошло, все как есть сообщили. А ты когда приехал? В аккурат перед праздниками! Три дня, выходит. А если водку выдул — так и скажи, деньгами отдашь. Сам уж в сельпо сгоняю. Я ж тоже рыбак, понимаю. Да и ночи холодные были.
— Дедушка, да я не обманываю, — залепетал ничего не понимающий Паша. — Я вам водку отдам, вы не думайте, у меня две бутылки непочатых. Только я правда… Как вчера приплыл и заснул, так и…
— Так ты и вправду на острове ночевал? — ахнул дед, на этот раз не на шутку испуганно. — Да ты хоть знаешь, милок, что это за место?.. Ладно, лезь в лодку скорей — на том берегу поговорим!
Уже сидя в лодке, Паша вытащил телефон. Тот, как ни странно, не разрядился и даже поймал сеть — видимо, в честь хорошей погоды. Действительно, сегодня пятое ноября — а он на озеро приехал третьего. И за три дня — ни одного неотвеченного звонка, ни одного личного сообщения. Только эсэмэска из банка: «Напоминаем о платеже по кредиту…»
Паша невесело усмехнулся.
Лодка покачивалась, дед Харитон размеренно правил шестом, серьезный, сосредоточенный. Седая борода его чуть трепыхалась от налетевшего ветерка, и Паша подумал, что Харитон и впрямь похож сейчас на перевозчика — с того на этот свет.
…Уже в избе за столом, закусывая вторую стопку водки квашеной капустой (Паша после случившегося предпочел налегать на чай), дед наконец разговорился.
— Так остров-то твой, знаешь, как называется?.. Еловый — это для городских. По-нашему-то — Панские Могилы.
— Как — могилы? — Паша поперхнулся чаем. — Это я что — на кладбище ночевал?
— Выходит, так, милок, — кивнул дед. — Тут ведь в старые-то времена кто жил? Нерусские люди, паны чудские — это, значит, вроде мордвы…
— Меря, что ли? — блеснул эрудицией Паша. — Как там у поэта — «чудь начудила да меря намерила…».
— Во-во, они самые, — обрадовался дед подсказке. — Пушкин-то, он не обманет!
Паша не стал его поправлять.
— Мордва эта самая и сейчас от нас недалеко живет — вон, в соседней области деревни. Дружки у меня там по молодости были, эрзюки да мокшане… Девчонка даже одна, — дед хихикнул по-молодому. — Вот и у нас жили. И на острове том у них кладбище было. Мы по сю пору туда не ездим, и деревья там не рубим, и хворост даже не собираем — говорят, накажет Могильная бабушка…
— Кто? — насторожился Паша.
— Могильная, говорю, бабушка. Это если по-нашему. А по-ихнему — Калма… Колом… Как там дружки-то говорили… Колом-Ава, что ли… Эх, совсем дырявая голова-то стала.
Паша поежился. Баба Клава… Так ли он услышал?
— Вроде как сторожиха. Из тех, кого первым на этом месте похоронили. Могилы бережет да живых иногда уму-разуму учит. Дружок мой рассказывал: у него как-то дед, по молодости еще, в жизни запутался, чего делать, не знал — то ли сюда, то ли туда, везде клин выходит. И пошел он ночью на кладбище, хлеб-соль за пазуху положил, Могильную бабушку позвал да прямо на могиле и уснул. Она к нему во сне пришла, как быть, научила. Всю жисть потом благодарен был, пуре ей наливал по родительским дням — это у них, у мордвы, пиво медовое так зовут. Ты-то на острове ничего не видал? Снов или там чего?
— Видал, — вздохнул Паша. — Только что мне теперь с этим делать?
— А это уж ты сам подумай, — хитро прищурился дед. — На то тебе и голова дана.
Глаза его блеснули алыми искорками в отсветах растопленной печи.
И Паше показалось на миг, что оттуда на него взглянула баба Клава.
Автор: Ольга Ракитянская