Думаю, все поклонники Клода Фролло, когда читали роман не могли не восхититься его педагогическими способностями. В самом деле, научить такого «сложного» ребенка как Квазимодо: говорить, читать и писать — в эпоху, когда такого ребёнка было легче сжечь, чем реабилитировать, для меня несомненный плюс в карму архидьякона. К тому же, несчастный его воспитанник оглох от звона колоколов и утратил возможность контактировать с окружающим миром посредством звуков. В этой ситуации архидьякон научился с ним общаться посредством жестов и знаков. Возможно, окружающим такая коммуникация, казалась ещё одним свидетельством дьявольской сущности Клода Фролло, но повторюсь, сложно не восхититься подобной изобретательности.
Хотя речь пойдёт даже не о восхищение архидьяконом, а скорее о том, что могло послужить образцом для изобретения тайного языка для общения с Квазимодо. А именно о монашеском языке жестов. Как известно, монахи не просто так собирались в монастырях, они в первую очередь должны были молиться — это была их прямая и наиглавнейшая обязанность. Монахи отмаливали грехи мирян за что те их вознаграждали, победнее могли пожертвовать в обитель плоды трудов своих, побогаче даже отписать монастырю земли. Молитва была единственной единогласно одобряемой речевой практикой, всё остальное рассматривалось у каждого ордена особо. Общим было то, что молчание золото и вообще приличный монах отверзает уста лишь для молитвы. Если устав ордена был не слишком суровый, то насельникам монастырей разрешалось умеренное словесное общение, конечно же, без шуточек-прибауточек и прочих пошлостей. Если устав был суров, то речь ограничивалась, помимо молитв, необходимым минимумом, во всем остальном требовалось соблюдать молчание.
В любом случае — болтливость для монаха не лучшее качество и на речь так или иначе налагались ограничения. Как же монахи тогда общались? Да, с помощью жестов и общались. Уже с XI в. появляются даже небольшие словари в которых описываются жесты принятые в том или ином ордене. Вот, что об этом пишет исследователь монашества в средние века Лео Мулен:
«В Клюни насчитывалось 35 жестов для описания пищи, 37 — для людей, 22 — для одежды, 20 — для богослужения и т. д. Хотите пару примеров? Вот обозначение молока: монах кладет мизинец в рот, как делают дети. Простой хлеб: большим пальцем руки рисуют крут, прижав к этому пальцу два других. Пирог: на ладони изображают крест, ибо пирог делят на части. Есть и знаки, позволяющие распознать, из чего этот хлеб — ржаной, пшеничный или из овса; то же самое по поводу вина: с травами ли оно, с пряностями или с медом, белое или красное. Одним и тем же жестом обозначаются форель и женщина: провести пальцем от одной брови к другой. Этот жест напоминает собой головную повязку женщины. Но при чем здесь форель? Дело в том, что она женского рода (как, впрочем, и другие рыбы)! Тот же знак служил для обозначения Пресвятой Девы Марии.
Язык жестов не был единым во всех монашеских орденах. Так, жесты Клюни столь же непонятны для гранмонтанцев, как для нас чуждый иностранный язык. В Клюни говорили «горчица», прижимая первую фалангу мизинца к большому пальцу, а гранмонтанцы сжимали пальцами нос и приподнимали их; другие же монахи помешивали пальцами одной руки в другой руке, собранной в горсть, что обозначало соус, приготовляемый поваром. У конверзов[не принявшие монашеских обетов, но живущие в обители] существовал свой язык жестов, который в основном описывал различные сельскохозяйственные работы. Нас уверяют, что язык жестов не содержал никаких шутливых знаков или фривольных по смыслу. Невинные души могут верить в это, но была ли потребность выразить нечто подобное? Сие заставляет задуматься».
Клод Фролло скорей всего обучал Квазимодо не дословно тому языку жестов, который был принят в его ордене. Думаю, для дополнительной конспирации архидьякон мог доработать формальный язык жестов, сотворить инструмент для общения, которым смогли бы пользоваться только они с Квазимодо. Кроме того монастырский язык жестов имел ограничение по знакам (иронично), то есть содержал базовый набор существительных и глаголов. Возможно, тот язык, которым пользовались архидьякон и горбун, был более расширен. Как-то же они договорились о похищении Эсмеральды, ну а гневный немой разговор в главе «Продолжение рассказа о ключе от Красных врат», в комментариях не нуждается.