В ростовском издательстве «Мини Тайп» вышла моя книга «Степан Разин», посвященная легендарному донскому казаку Степану Тимофеевичу Разину, которого великий поэт А.С. Пушкин назвал «единственным поэтическим лицом русской истории». Продолжаю поглавно публиковать эту книгу в своей Дзен-студии.
Вот толпа заколыхалась, -
Проложил дорогу кнут:
Той дороженькой на площадь
Стеньку Разина везут.
Поклонился он народу,
Помолился на собор…
И палач в рубахе красной,
Высоко взметнул топор…!
Ты прости, народ крестьянский,
Ты прости, - прощай Москва!…
И скатилась с плеч казацких
Удалая голова.
И.З. Суриков
В пятницу солнечным днем второго июня 1671 года отряд Корнилы Яковлева прибыл к Москве, взбудораженной, взволнованной прошедшими и предстоящими событиями. Правительство уже давно решило обставить церемонию ввоза пленного Степана Разина в столицу государства особой, мрачноватой, давящей торжественностью, чтобы показать бунташному люду столицы и иноземным гостям несокрушимую мощь самодержавия.
Москвитяне давно знали, что пленного Стеньку Разина с братом везут в столицу, поэтому многочисленные шумные толпы людей хлынули за город, чтобы встретить атамана, имя которого не сходило с уст людей вот уже третий год.
Гудит Москва. Народ толпами
К заставе хлынул, как волна,
Вооруженными стрельцами
Вся улица запружена.
А за заставой зеленеют
Цветами яркими луга,
Колеблясь, волны ржи желтеют,
Реки чернеют берега…
Дорога серой полосою
Играет змейкой между нив,
Окружена живой толпою
Высоких придорожных ив.
А по дороге пыль клубится
И что-то движется вдали:
Казак припал к коню и мчится,
Конь чуть касается земли,
- Везем, встречайте честью гостя,
Готовьте два столба ему,
Земли немного на погосте,
Да попросторнее тюрьму. (Из поэмы В.А.Гиляровского «Стенька Разин»).
- Ну, крестник, приехали! – нарочито торжественно возгласил Корнила, спрыгивая с коня. Со Степана и Фрола сорвали богатые кафтаны и торопливо обрядили в лохмотья.* После этого подогнали позорную колесницу с дощатым помостом и виселицей, запряженной тройкой крепких лошадей. Степенно и неторопливо подошел дюжий кузнец. Мощные крепкорукие казаки поставили Разина на помост, и кузнец сноровисто заковал его цепями. Одна цепь охватывала шею Степана и крепилась за верхнюю перекладину виселицы, две другие сковывали в отдельности его руки, притягивая к виселице. На ногах атамана, одетых лишь в чулки, невесело звенела короткая металлическая цепь. Два высоких стрельца со сверкающими на солнце бердышами и при саблях стояли по краям помоста, третий, с небольшим хлыстиком в руке, вел на поводке лошадей. Фрола спустили с помоста и за шею приковали короткой цепью к телеге. Ноги его, в одних чулках, были скованы небольшой цепью.
Пока шли эти мрачные приготовления, впереди позорной колесницы торжественной колонной выстроились три сотни солдат с развевающимися знаменами и чадящими средь солнечного дня факелами. Мушкеты, имевшиеся у каждого солдата, были опущены стволами вниз. За телегой точно в таком же порядке стояло еще триста солдат. Шесть знамен лениво развевались над солдатскими сотнями. Ближе всех к позорной колеснице находился – какая честь! – отряд Корнилы Яковлева со знаменами. Этим правительство хотело показать, что даже донское казачество, вольное и бунташное, которое всегда являлось врагом феодально-крепостнического строя, порвало со своим бунтарским прошлым и целиком перешло на сторону правительства. В глазах простого народа участие домовитых казаков в этом позорном шествии должно было скомпрометировать все славное донское казачество, завоевавшее всенародный авторитет и славу многолетней борьбой с самодержавием и крепостническими порядками.
Распорядитель шествия тихо подал знак и процессия тронулась в скорбный путь.
Везут телегу. Палачами
Окружена телега та,
На ней прикованы цепями
Сидят два молодца. Уста
У них сомкнуты, грустны лица,
В глазах то злоба, то туман…
Не так к тебе, Москва-столица,
Мечтал приехать атаман
Низовой вольницы! Со славой,
С победой думал он войти,
Не к плахе грозной и кровавой
Мечтал он голову нести!
Не зная неудач и страха,
Не охладивши сердца жар,
Мечтал он сам вести на плаху
Дьяков московских и бояр.
Мечтал, а сделалось другое,
Как вора, Разина везут… (Гиляровский В. Сочинения в 4-х томах. Т.4. М.,1967. С.413).
В последний раз в своей недолгой жизни въезжал Разин в Москву. Разрослась и отстроилась русская столица за те десять лет, что не был в ней Степан, население столицы перевалило за сто пятьдесят тысяч человек. Застроились и стали менее обширными площади города. Появились новые улицы и улички, пересеченные множеством речек, ручьев и протоков Москва-реки и Яузы, с мостами и мостками через них. Выросло число улиц, вымощенных бревнами с настланными поверх них досками. Заметно прибавилось деревянных хором и внушительных, затейливо украшенных, каменных палат московской знати с дворами и службами, садами и огородами и с высокими деревянными заборами. Обзавелись двухэтажными домами с резными окнами торговые и иные зажиточные люди столицы. Горделиво возвышались на площадях и улицах Москвы старые и новые церкви и часовни. По улицам города, отделенные друг от друга пустырями и рощами московских слобод, тянулись дома и дворы, сараи и амбары стрельцов, мелких торговцев, ямщиков, пекарей, кожевников, сапожников, портных, кузнецов, котельщиков и прочего ремесленного люда. Приумножилось и число кабаков, торговых рядов с лавками, шатрами и шалашами. Издали за новыми постройками стали менее видны крепостные стены, валы и рвы Китай-города и только по-прежнему высились над Москвой бесшатровые кремлевские башни. А на окраинах испуганно-печально жались друг к другу сотни неказистых, приземистых курных изб, сродни жалким избам крепостных крестьян в российских деревнях. Не исчезло и Зарядье в южной, низменной части Китай-города с глухими местами, где прятались лихие люди, преследуемые властями.
Гулкая стотысячная толпа москвичей встречала Степана Разина. Богатые слали ему свои проклятья за пережитый страх, довольные, что грозный предводитель черни наконец-то схвачен и закован в цепи. Бедняки не скрывали своих симпатий к атаману, опасливо-громко выкрикивая слова поддержки, сожалея о его теперешнем печальном положении.
Позорная колесница, подпрыгивая на неровностях и ухабам, медленно катилась по шумным улицам Москвы, толпа неистовствовала от ярости и плакала от горя и сожаления. Фрол, сломленный и окончательно потерявший присутствие духа, ссутулясь и потупя взор, брел за телегой, позванивая цепями. Лишь Степан Разин сохранял удивительное спокойствие и полное присутствие духа. Он молча и прямо стоял на помосте телеги, слегка наклонив упрямую голову и тяжко опустив глаза. Один спокойный среди моря беснующихся людей…
Проехав по улицам столицы, в десятом часу утра телега с Разиным и его братом направилась к Земскому приказу: к боярам, окольничим, думным дворянам и думным дьякам на допрос. Здесь Степана сняли с помоста, подошедшие кузнецы не спеша расковали атамана. То же проделали с Фролом. Братьев ввели в камеру пыток, где уже ожидали их хмурые палачи-мучители. Разин оглядел камеру: под потолком, прикрепленный к потолочной балке, висел деревянный ворот, от которого спускалась цепь, тянувшаяся к деревянной колоде, куда всовывалась голова истязаемого. На стенах висели ручные и ножные кандалы, а на дубовой скамье лежали розги и плети. Степан знал, что по Соборному уложению “тишайшего” царя было предусмотрено несколько видов наказания только кнутом, кроме того виновным отрезали уши, губы, носы, распарывали ноздри, рубили ноги и руки. Слюдяной фонарь, еле освещавший нишу с подстилкой из прогнившего камыша и чакона, был укреплен на тонкой цепи: в эту нишу бросали обессиленных истязаниями бунтовщиков.
- Проходи, вор, не стесняйся! – прогнусавил чей-то насмешливый голос. Разин, привыкший к темноте, разглядел в другой нише сидевшего дьяка, писаря и боярина Юрия Долгорукова. На столе стояли глиняный горшок и склянка для водки, лежало священное писание, на котором приводили к присяге свидетелей. Дьяк умакнул перо в чернильницу, приготовившись вести запись допроса.
- Приступайте! – подал команду палачам боярин, и мастера заплечных дел, схватив Разина, связали ему руки за спиной и на веревке резко подняли на дыбу. Помощник палачей сноровисто скрутил Степану ноги и повис на них. Раздался отвратительный трест растягивающихся и рвущихся сухожилий. Степан молчал, лишь болью свело запекшиеся губы, да мелкий пот покрыл лоб. Палач, удивленный стойкостью атамана, схватил ременный кнут толщиной в палец и начал с оттяжкой и придыханием бить по напряженной спине атамана.
- Гах! – выдыхает палач.
Молчит Степан, только Фролка расширенными от ужаса глазами смотрел на вздувшуюся от ударов спину брата и что-то бессмысленно шепчет.
- Гах! – в измождении выдыхает палач, и на спине Разина, словно от невидимого удара сабли, расползается кровавая полоса, и алая кровь торопливо стекает по широкой спине Степана. Разин молчал.
Поляк Яков Рейтенфельс, бывший свидетелем казни Степана Разина, с вынужденным восхищением писал: “Тело его уже было изъявлено так, что удары кнута падали на обнаженные кости, а он все-таки пренебрегал ими, что не только не кричал, но даже не стонал”. ( Алпатов М. Русская историческая мысль и Западная Европа. ХУП-первая четверть ХУШ вв. М.,1975. С.194).
Пытки продолжались. Боярин Юрий Долгоруков, близоруко заглянув в опросник, составленный накануне царем Алексеем Михайловичем, задал Разину вопрос:
- За што князя Ивана Прозоровского и дьяков побил и какая шуба? Степан еле заметно усмехнулся: говорил же князю Ивану, что шуба соболья, кою он выклянчил в августе 1669 года, наделает много шума. Не верил князюшка, не прислушался к совету донского атамана. Да что уж, ему теперь все равно, ведь сиганул князь с астраханского раската!
Не дождавшись ответа, Долгоруков нетерпеливым жестом велел дюжему палачу дать Степану несколько горячих ударов. Палач, исполнив свое, не спеша отошел в сторону. Снова, на сей раз вкрадчивым голосом, заговорил князь:
- Как пошел на Хвалынское море, по какому случаю митрополиту Иосифу ясырь присылал? В ответ звенящая тишина, лишь зловеще потрескивали раскаленные угли в горне.
- По какому умыслу, как вина смертная отдана, хотел их побить? – скороговоркой задал следующий вопрос боярин. И снова грозное молчание, только крепче сцеплены зубы Степана. Долгоруков зло кивнул палачам. Те живо схватили Разина, связали руки и ноги и, продев сквозь них бревно, положили изъявленной спиной на горящие угли. Резко запахло паленым, вскрикнул от ужаса Фрол, притихли от непритворного удивления бояре и палачи. Степан молчал!
- Для чево князя Черкасского вичил, - продолжал допрос Долгоруков, - по какой от нево к себе милости? Говори!
Разин догадался, что государь через своего боярина хочет знать о его связях с крещеным князем Григорием Сунчалеевичем Черкасским и его племянником Каспулатом Муцаловичем Черкасским, владевшим Терским городком. “Да, князь Григорий был добр к казакам, но он, Степан, об этом ничего никому не скажет!”
Пытки, столь мужественно перенесенные Разиным, утомили бояр и палачей. Они дали себе роздых и принялись за Фрола. Сломленный сценами нечеловеческих пыток старшего брата, Фрол Тимофеевич дрогнул, закричал, едва только палач хлестнул его кнутом по спине.
- Экая ты баба, Фрол! – с тяжким вздохом произнес Степан. – Не кричи, прошу, вспомни наше прежнее житье: долго мы прожили со славою, повелевали тысячами людей, надобно ж теперь бодро переносить и несчастья. Что, разве ж это больно, словно баба иглой уколола!
Палачи оставили сломленного Фрола и с новым остервенением принялись за Степана. Ему споро обрили макушку и поставили связанного под методично падавшие из специального сосуда капли жгучей холодной воды. Это была чудовищная пытка. Самые мужественные и волевые натуры не выдерживали жуткой боли и, случалось, сходили с ума. Степан и на сей раз сдюжил, и даже нашел в себе силы шутить под страшной пыткой:
- Брат Фрол, я слышал, что в попы ученых людей ставят, а мы с тобой простаки, но нам делают честь и бреют наши головы”. (Сборник областного войска Донского статистического комитета. Вып.4. Новочеркааск, 1904. С.25). Фрол, склонив голову, подавленно молчал.
- А кто приказывал с Лазалком, что князя Долгорукова переводят? – подал голос боярин. – “Ясно!” – догадался Степан, хочешь узнать, кто сообщил мне о назначении князя Юрия Долгорукова вместо Петра Урусова и о передвижении войск Долгорукова”. И снова молчание в ответ.
- За что свергнутого патриарха Никона хвалил, а нынешнего патриарха бесчестил, нечестивец? За что вселенских хотел побить, что они по правде извергли Никона… И старец Сергей от Никона по зиме нынешней к тебе, вор, приезжал ли?” – посмотрев в государев опросник, спросил Долгоруков, не надеясь на ответ. Но Степан разжал спекшиеся губы и, к удивлению бояр и палачей, хрипло заговорил:
- Приезжал к Синбирску старец от него, от патриарха Никона, и говорил мне, чтоб шел я с войском вверх Волгою, а он, Никон, со своей стороны пойдет для того, что ему тошно от бояр; да бояре же переводят государские семена, изводя детей государевых!” Степан отдышался, замолк, потом продолжал: “И сказывал мне тот старец, что у Никона есть готовых людей с пять тысяч, а те люди у него готовы на Белоозере”. Тяжко дыша от пыток и напряжения, Разин умолк, а потом с гордостью и вызовом добавил: “Тот старец в бою был, при мне исколол своими руками сына боярского!”
Долгоруков прекратил допрос и поспешил к государю, чтобы донести ему об этом важном сообщении Разина. Оно всполошило “тишайшего”. Авторитет низвергнутого патриарха был еще высок в народе, и что могло случиться, соединись Разин с войском Никона, единому богу ведомо! По приказу царя и патриарха Иосафа Никон был скоренько переведен из Ферапонтова в Кирилло-Белозерский монастырь.
- За что мне такая от государя немилость? – смиренно поинтересовался Никон у архимандрита Чудова монастыря Павла, которому царь поручил эту неприятную миссию. Тот показал опальному патриарху выпись из протокола допроса Разина. Никон, прямо держа гордую голову, прочитал ее и, переведя спокойный взор на архимандрита, сказал, как отрезал:
- К вору Разину к Синбирску старца никакова я не посылал и про пять тысяч людей не приказывал, и вверх Волгою вора Разина звать не веливал. Все сие ложь”. (Дело патриарха Никона. Спб.,1897. С.369). И замолчал, презрительно отвернувшись к слюдяному оконцу…
Допрос и пытки Степана и Фрола Разиных продолжались и в последующие дни. “Он держался очень мужественно, - писала о Степане Разине газета “Франкфуртские исторические известия!”, - на одни вопросы отвечал он очень дерзко, на другие же совсем не давал ответа”. (Иностранные известия…С.129). Из всех вопросов, заданных Степану Разину на допросе и пытках он ответил на три несущественных, кроме вопроса о связях повстанцев с Никоном. Он рассказал об участии в восстании служилого кадомского татарина Асая Карачурина (Крестьянская война…Т.3. С.390) и назвал в качестве причины своего выступления казнь своего брата Ивана князем Юрием Долгоруким. (Записик иностранцев о восстании Степана Разина. С.107, 114).
С четырех утра до четырех вечера ежедневно заседали бояре, истязая Степана. Но ни чудовищные пытки, ни изощренный, проведенный мастерами пыток, допрос не дали никаких результатов, сверхусердным палачам не удалось добиться от Степана показаний, на основе которых можно было приговорить его к смертной казни. “Перенесший все страдания, не высказав ни одного слова, - писал историк Костомаров, - Стенька не мог быть обвинен собственным сознанием; только очевидное и гласное преступление не затруднило приговорить его к смерти”.
Пятого июня 1671 года к вечеру был объявлен приговор: Степан и Фрол Разины приговаривались к четвертованию. Казнь была назначена на шестое июня и должна была состояться на Красной площади.
Сидя в темнице, выдержав изощреннейшие пытки, но не потеряв присутствия духа, Степан Разин, как говорит предание, предвидя свою славу и бессмертие, сложил песню-завещание:
Схороните меня, братцы, между трех дорог:
Меж московской, астраханской, славной киевской;
В головах моих поставьте животворный крест,
Во ногах моих положите саблю вострую.
Кто пройдет или проедет – остановится,
Моему ли животворному кресту помолится,
Моей сабли, моей вострой испужается:
Что лежит тут удалой добрый молодец,
Стенька Разин, Тимофеев по прозванью. (Костомаров Н. Бунт Стеньки Разина. С.342).
Михаил Астапенко, член Союза писателей России, академик Петровской академии наук (СПб).