Производители нефти и газа должны выбирать между вкладом в углубление климатического кризиса и участием в решении проблемы путем перехода на экологически чистую энергетику. Такой «решающий выбор» ставит Международное энергетическое агентство (МЭА) в докладе, подготовленном к открывшемуся 30 ноября двухнедельному климатическому саммиту COP28 в Дубае.
С учетом активного отклика наших экспертов на названную тему, собственно докладу МЭА приходится уделить усеченное внимание — как зачину для комментариев.
Согласно последним прогнозам МЭА, даже при нынешних политических условиях глобальный спрос как на нефть, так и на газ достигнет пика к 2030 г. Более активные действия по борьбе с изменением климата будут означать явное снижение спроса на оба вида топлива. Если правительства полностью выполнят свои национальные обязательства в области энергетики и климата, спрос к 2050 г. упадет на 45% ниже сегодняшнего уровня. На пути к достижению чистого нулевого уровня выбросов к середине столетия, что необходимо для достижения цели ограничения глобального потепления до 1,5 °C, потребление нефти и газа сократится более чем на 75% к 2050 г.
Тем не менее, говорится в отчете МЭА, нефтегазовый сектор, который обеспечивает более половины мировых поставок энергии и в котором занято почти 12 млн человек по всему миру, в лучшем случае был незначительной силой при переходе на экологически чистую энергетическую систему. На долю нефтегазовых компаний в настоящее время приходится всего 1% инвестиций в экологически чистую энергетику во всем мире, причем 60% из них приходится всего на четыре компании.
«Нефтегазовая отрасль переживает момент истины на COP28 в Дубае. В условиях, когда мир страдает от последствий усугубляющегося климатического кризиса, продолжение обычной деятельности не несет ни социальной, ни экологической ответственности», — заявил исполнительный директор МЭА Фатих Бирол.
По его словам, производителям нефти и газа по всему миру необходимо принять серьезные решения о своем будущем месте в мировом энергетическом секторе. Отрасль должна взять на себя обязательство по-настоящему помогать миру удовлетворять его энергетические потребности и достигать климатических целей, это означает отказ от иллюзии, что неправдоподобно большие объемы улавливания углерода являются решением проблемы.
В докладе отмечается, что улавливание углерода, которое в настоящее время составляет основу стратегий перехода многих фирм, не может быть использовано для поддержания статус-кво. Эксперты МЭА утверждают, что если потребление нефти и природного газа будет развиваться так, как прогнозируется при нынешних политических условиях, ограничение повышения температуры до 1,5 °C потребует совершенно немыслимых 32 млрд т углерода, улавливаемого для утилизации или хранения к 2050 г., в том числе 23 млрд т за счет прямого улавливания в воздухе. Количество электроэнергии, необходимое для питания этих технологий, превысило бы весь мировой спрос на электроэнергию сегодня, говорится в отчете МЭА.
Собственно, акценты расставлены — теперь слово экспертам. Какие вопросы по теме задала им «ЭЖ», читатели, думается, поймут из их ответов (к сожалению, тоже сокращенных).
Комментарий эксперта
Павел Марышев, директор по развитию инжиниринговой компании ООО «Энергия Плюс»
Трансформация мировой энергетики — совершенно логичная история с прозрачной канвой. Вслед за повышением суммарного объема потребляемой энергии — в среднем, количество необходимой человечеству энергии (тепловой, электрической, хладильной) увеличивается на 2% в год — возник логичный вопрос: «А где брать недостающие объемы?».
Страны, являющиеся традиционными «донорами» энергоносителей — Персидский залив, Россия, США, Австралия, Норвегия и т.д. — готовы полностью покрыть образовавшийся «кассовый разрыв». Но Европейский союз, стремящийся укрепить внешнеполитический суверенитет через приобретение реальной энергетической независимости, изыскивает возможности по изменению вектора общемирового развития энергетической отрасли. А экология здесь — лишь ядро дискурса, полностью сконструированного на базе политических амбиций крупных игроков. «Холодная война», если позволите, обрела новый — менее отчетливый и более «мягкий» — характер: борьба за доминирующее положение на международной арене во многом ведется именно через «пляски» вокруг энергетического вопроса.
Всерьез говорить сегодня о глобальных изменениях климата, вызванных антропогенным воздействием, можно и нужно, но создавать из этого культ — крайне неразумно. Переход на полностью «зеленую» энергетику в короткие сроки вызовет сильнейший шок, промышленный кризис со всеми вытекающими экономическими последствиями.
Действительно, при сохранении статуса-кво на международной арене радикальное потребление газа и нефти мировой экономикой выглядит возможным. Но, учитывая высокую лабильность политического процесса, я не стал бы утверждать наверняка о начале «зеленой эпохи». Традиционным углеводородам и в обновленных реалиях можно найти достойное место, например — паровой риформинг природного газа является наиболее экологически нейтральным вариантом производства водорода. А водород, согласно большинству форсайтов — топливо будущего. Кроме того, нефте- и газохимические комплексы растут из года в год.
Комментарий эксперта
Евгения Сухарева, д.э.н., профессор кафедры экономики в энергетике и промышленности ФГБОУ ВО «НИУ «МЭИ»
Если говорить о загрязнении Земли вредными выбросами, то, безусловно, проблема есть и с ней нужно бороться.
Однако отказаться от углеводородов в пользу «чистых» возобновляемых источников невозможно, в первую очередь по экономических причинам. Использование энергии возобновляемых источников в большинстве стран Мира оказывается сильно дороже по сравнению с традиционными видами. Преимущественно в западных странах существует «зеленое» субсидирование подобных экологически чистых проектов. И вот здесь появляется та самая политическая выгода. У Европейских стран нет своих запасов углеводородного топлива, им приходится переходить на другие источники, чтобы не терять свою энергетическую независимость. И тем самым они пытаются искусственно создать себе конкурентное преимущество на мировой арене за счет бурной пропаганды «зеленой» энергии.
Европейские страны не имеют больших территорий, они густонаселены, уровень жизни в них достаточно высокий, поэтому они могут позволить себе использование дорогой чистой энергии. Достичь поставленных цифр по сокращению углеводородов для большинства стран Мира не представляется возможным в силу их индустриальной направленности, низкого уровня жизни, нехватки финансирования и других причин.
Комментарий эксперта
Антон Соколов, Российское газовое общество, эксперт
Прежде всего стоит, наверное, сказать, что воспринимать нефтегаовую отрасль исключительно как часть проблемы глобального потепления нельзя, так как она еще и очень важная часть ее решения. Отдельные компоненты энергоперехода без нефтегазовых компетенций либо нереализуемы в принципе, например, подземное размещение СО2 или геотермальная энергетика, либо в значительной мере опираются на них сейчас и, скорее всего, будут опираться в обозримой переспективе, например, при производстве водорода методами парогазовой конверсии метана или его пиролиза.
Производство водорода из метана авторами доклада, кстати, упоминается, как и использование углеводородов в качестве сырья для нефте- и газохимии — текущий уровень развития технологий переработки и повторного использования пластика, а также объем нерешенных вопросов в этих областях, позволяет с уверенностью говорить о том, что нефть и природный газ для обустройства нашего мира нам точно потребуются и после 2050 г.
О том, чего в энергопереходе больше — политики или здравого смысла — спорить можно долго. С одной стороны, углеродные ультиматумы, безусловно, выглядят как попытка группы развитых стран переложить ответственность за сопровождавшие их развитие в течение последних полутора столетий выбросы на развивающиеся страны, которые используют все возможные им источники для того, чтобы утолить свой энергоголод, и шире на весь остальной мир. С другой, — отрицать климатические изменения глупо, так как они очевидны. С третьей, — а каков, собственно, вклад человека в круговорот углерода, углекислого газа, метана и водяного пара в сравнении, скажем, с лесными пожарами, извержениями вулканов, природными выбросами метана и так далее. Дискуссионных точек очень много. И оппоненты, и пропоненты едва ли сойдутся в мнении хотя бы по некоторой их части.
В рассуждениях об энергопереходе я рекомендую учитывать три тезиса. Во-первых, он неизбежен, это та реальность, в которой мы живем и будем жить в обозримой перспективе. Во-вторых, в разных частях земного шара он будет идти с разной скоростью и разными путями, так как различия в структурах региональных энергетических миксов могут быть колоссальными (сравните, например, структуру энергетики Европы и Ближнего Востока или Южной и Юго-Восточной Азии). В-третьих, рост энергопотребления в большей части стран мира в средне- и долгосрочной перспективе неминуемо приведет к тому, что структура энергетики будет усложняться за счет расширения числа доступных источников энергии, а не упрощаться за счет «отмены» каких-либо энергоносителей, которые администрация той или иной страны признает не отвечающими целям устойчивого развития.
В докладе подчеркивается, что такие темпы снижения потребления углеводородного сырья возможны лишь в том случае, если правительства по всему миру будут строго придерживаться заявленных климатических целей, а как показывает нам пример деклараций саммита COP, понимание этих целей у разных государств может существенно различаться. Взять хотя бы взгляды на компоненты энергосистемы: одни страны, например, Индия или Франция обычно выступают против внесения в итоговые документы пунктов о необходимости отказа от атомной энергетики, страны Ближнего Востока обычно не поддерживают призывы к немедленному отказу от нефти и газа, богатые страны во главе со Швейцарией возражают против закрепления требований о финансировании трансформации энергетических систем в развивающихся и беднейших странах.
Помимо позиции государства важно учитывать и поведенческие факторы, которые чаще всего выносят за скобки и обсуждают широко и публично. Насколько современный человек готов резко изменить привычный рацион или образ жизни? Насколько к переходу такое состояние готов средний житель более-менее развитой страны — вопрос открытый.