Великорусские народные легенды.

Марина безбожница и Стенька Разинь

Из журнала ; Живая старина за 1890 год.

Въ „Орловомъ кусте “ обитала атаманша Марина безбожница, а въ „Чукалахъ" жилъ Стенька Разинъ. Местности эти въ то время были покрыты непроходимымъ лесомъ. Марина со Стенькою вели знакомство, и вотъ, когда Марина вздумаетъ со Стенькою повидаться, то кинеть въ станъ къ нему, верстъ за шесть, косырь, а онъ eй отвечаете: иду-де, и кинеть къ ней топоръ. Марина эта была у него первой наложницей, а прочихъ до 500, и триста женъ. И не могли Стеньку поймать. Поймаютъ, посадятъ въ острогъ, а онъ попросить въ ковшичке водицы испить, начертить уголькомъ лодку, выльеть воду — и поминай какъ звали! Однако, товарищей его всехъ переловили и разогнали, а онъ самъ ушелъ и спрятался въ берегу, между Окой и Волгой и до сихъ поръ тамъ живеть: весь обросъ мохомъ, не знать ни губъ, ни зубъ. Не умираетъ же онъ отъ того, что его мать-земля не принимаетъ. И оставилъ этотъ разбойникъ здесь кладъ, подъ корнями шести березъ зарылъ его. А узнали про это вотъ какъ: сиделъ одинъ мужичекъ въ остроге вместе съ товарищемъ разбойника. Воть тотъ и говорить ему: , послушай, брать, въ такомъ-то месте лежитъ кладъ, мы зарыли его подъ корнями шести березъ, рой его въ такое-то время“. Стало быть, ужь онъ не чаялъ, что его выпустятъ на вольный светъ, а, можетъ быть, раскаялся и далъ зарокъ. Вышелъ этотъ мужикъ изъ острога, пошелъ на указанное место, а березы ужь срубили и корней не знать; разсказалъ онъ про это всему селу: поделали щупы, однако клада не нашли, а кладъ-то, говорить, все золото да серебро, целыя бочки.

Б р ю с ъ.

Былъ въ старые годы велиюй чародей Бргосъ. Много хитростей зналъ и дЬшъ онъ; додумался и до того, что хот&лъ ясиЬвго человека сотворить. Заперся онъ въ отд’Ълъномъ дом*, никого къ себе не впускаетъ, никто не в£далъ, что онъ тамъ дЬлаетъ, а онъ мастернлъ живаго человека. Совсемъ сготовилъ— изъ цветовъ— телo женское, какъ быть,— оставалось только душу вложить, и это отъ его рукъ уже сбылось бы, да на его бЪду — подсмотрела въ щелочку жена Брюса и, какъ увидала свою соперницу, вышибла дверь, ворвалась въ хоромы, ударила сделанную изЪ цветовъ девушку, и та разрушилась.

^Пугачъ и Салтычиха.

Когда поймали Пугача и засадили въ железную клетку, скованнаго по ручь и ногамъ въ кандалы, чтобы везти въ Москву, народъ валма-валилъ и на стояни съ ночлегами, и на дорогу, где должны были провозить Пугача, — взглянуть на него; и не только стекался простой народъ, а ехали въ каретахъ разные господа и въ кибиткахъ купцы. Захотелось также взглянуть на Пугача и Салтычихе. А Салтычиха эта была помещица злая-презлая, хотя и старуха, но здоровая, высокая, толстая и на видъ грозная. Да какъ ей и не быть было толстой и грозной: питалась она — страшно сказать — мясомъ грудныхъ детей. Отберетъ отъ матерей изъ своихъ крЪпостныхъ шестинедельныхъ детей, подъ видомъ, что малютки мешаютъ работать своимъ матерямъ, или другое тамъ для виду наскажетъ — господамъ кто осмелится перечить? ■ отвезуть-де этихъ ребятишекъ куда-то въ воспитательный домъ, а ва самомъ-то деле сама Салтычиха заколетъ ребенка, изжарить и съ’Ьстъ. Дело было подъ вечеръ. Остановился обозъ съ Пугачемъ на ночлегъ; npиехала въ то же село или деревню и Салтычиха: дай-де и я погляжу на разбойника-душегубца, не больно-де я изъ робкихъ. Молва уже шла, что когда къ клетке подходить простой народъ, то Пугачъ ничего — разговаривал а если подходили баре, то сердился и ругался. Да оно и понятно: простой— черный народъ сожалелъ о немь, какъ жалеетъ о всякомъ преступнике, когда его поймають и везутъ къ наказаню,— тогда какъ покуда тотъ преступникъ ходилъ по воле и оть его милости не было ни проходу пешему, ни проезду конному, готовъ былъ на колья поднять, — теперь они ему сожалелъ по пословице: „де лежачего не бьютъ“; а дворяне более обращались къ нему съ укорами да бранью: что-де, разбойнякъ и душегубецъ, попался!.. Подошла тут и Салтычиха къ клетке; лакеешки ея раздвинули толпу. — „Что попался, разбойннкъ?“ спросила она. Пугачъ въ ту пору задумавшись сиделъ, да какъ обернется на зычный голосъ этой злодейки — и, Богу одному известно, слышалъ ли онъ яро про нее, виделъ-ли, или просто-напросто не понравилась она ему зверскимъ выражениемъ лица и своей тушей, — да какъ гаркнеть на нее; застучалъ руками и ногами, инда кандалы загремели; глаза кровью налились: ну, скажи зверь, а не человек*. Обмерла Салтычиха, насилу успели живую домой довезти; привезли ее въ Яменье, внесли въ хоромы, стали спрашивать, что прикажетъ, а она уже безъ языка. Послали за попомъ; пришелъ батюшка; видитъ, что барыня ужь не жилица в Беломь свете, исповедовалъ глухою исповедью; а вскоре Салтычиха и душу грешную Богу отдала. Прилетали въ это время на хоромы ея два черные ворона... Много леть спустя переделывали домъ ея п нашли въ спальне потаенную дверцу въ подполье смотрят а там кругом детские косточки. Н. Мамакин. (Заляпаны въ Лукояновскомъ уездЪ, Нижегородской губернии.