Посвящается доблестному 44-му Нижегородскому драгунскому полку, русским воинам, павшим за Отечество, и их родственникам
20 июня – день очередной блестящей победы генерала Паскевича у селения Миллилюз, где был разбит корпус Гагки-паши в 18000 человек – закончился таким же «бешеным» преследованием панически бегущего неприятеля, как и в предыдущий день в сражении при Каинлы, когда была уничтожена армия турецкого главнокомандующего сераскира Гаджи-Салеха.
Здесь, под Миллидюзом, прекрасно показали себя татарские полки (татары – термин, в XIX в. применявшийся ко всем мусульманским народам Кавказа). Только один Карабахский полк, настигнув и врезавшись в бегущую турецкую пехоту, взял девять знамен. Правда, с одного из них турки успели сорвать полотно и «нам досталось только древко с кистями и булавой». «Я не должен умолчать, – писал Паскевич государю, – о похвальном усердии находящихся со мною мусульманских полков. Во всех сражениях они дерутся с отличной храбростью, в атаках бывают впереди, мужественно и твердо бросаясь даже на неприятельскую пехоту, и большая часть пушек, знамен и пленных отбиты ими».
При этом и потери русского корпуса за оба дня хотя и «были крайне незначительны», но «большей частью легли на мусульманские полки».
Когда преследование по обеим дорогам, по которым бежал неприятель, уже прекратилось, выяснилось, что полковник Эссен (Фон Эссены принадлежат к старинному Ганзейскому роду, существующему с 12 века, который за последние 250 лет дал 18 генералов и одного прославленного адмирала) успел доскакать до самого Меджингерта, но «его полк был слишком слаб, чтобы одному пойти на атаку города». На помощь к нему прибыл 2-й дивизион Нижегородцев, уже «сдавший свою артиллерию на руки пехоте». И как только Эссен вместе со спешившимися драгунами, поддержанный еще и конным Нижегородским полуэскадроном поручика Коцебу, начали наступление – неприятель побежал, и «местечко было занято». В нем нашли большие запасы хлеба и пороха.
Кавалерией русского корпуса под Миллидюзом командовал генерал барон Остен-Сакен.
Когда закончилось общее преследование, он остановился над крутым спуском к реке и приказал трубить сбор. Но пока «драгуны, уланы и татары, рассыпавшиеся по лесу, стягивались к месту, где кавалерия расположилась на отдых, прискакал разъезд с известием, что невдалеке целый турецкий батальон засел в каком-то старом укреплении и стреляет по нашим патрулям». Остен-Сакен послал туда два эскадрона улан. Вместе с уланами поскакала пара десятков Нижегородцев из 3-го дивизиона, и с ними майор Семичев («опекун» А.С. Пушкина, «приставленный» к нему генералом Раевским на время его пребывания в Нижегородском полку), прапорщики Лев Пушкин , Долинский и Масленников. «Укрепление было взято приступом, и уланы овладели знаменем – в бою 20 июня это было единственным трофеем регулярной кавалерии».
В числе мусульман, погибших во время преследования турок, были два знатных карабахских бека, и Паскевич разрешил татарам отвезти их тела на родину. Один из них – Умбай-бек – всего за год до этого был «небезызвестным в Закавказском крае разбойником: по дорогам от него не было проезда: даже казенные почты, если не сопровождались сильным конвоем, редко достигали места своего назначения. Войска против него были бессильны, потому что его крепче караулов стерегла народная любовь».
Но то, чего не получалось добиться силой, «сделало золото». Он был «выдан во время одного из своих ночлегов, схвачен, брошен в тюрьму и приговорен к виселице». Паскевич, однако, решил, что «этот человек может быть полезен во время войны настолько, насколько был вреден в мирное время». Он объявил ему помилование, взял с собой в поход, и Умбай-бек «целым рядом отличий заслужил прощение».
… Наши офицеры не без любопытства рассматривали взятую турецкую артиллерию: «на своих железных осях она была подвижнее и лучше и нашей. Все пушки имели клейма, и на их телах красивым рельефом были отчеканены герб и вензелевое имя султана». По распоряжению Паскевича их хранили в вагенбурге: в случае «надобности из них были бы образованы новые батареи».
Сражение 20 июня под Миллидюзом – последнее из двух, приведших к уничтожению 30-ти тысячной турецкой армии – принесло и «не боевые потери»: начальник корпусного штаба генерал-майор барон Остен-Сакен «вынужден был покинуть действующий корпус».
Дело было в следующем.
Штурм Миллидюзских позиций неприятеля, который начали Эриванский карабинерный полк и колонна генерала Панкратьева из егерских батальонов и казачьего полка, прошел сравнительно легко. Корпус Гагки-паши был отрезан от Ханского ущелья, которым мог уйти от натиска наших войск, и «отбрасывался на Меджингертскую дорогу, где его и должна была встретить вся русская кавалерия под командой начальника корпусного штаба барона Остен-Сакена и походного атамана Леонова. У турок складывалось бы безвыходное положение и им оставалось либо сложить оружие, либо быть истребленными». Но наша кавалерия «опоздала» и этим «дала неприятелю возможность скрыться без большого урона».
Причина опоздания была «уважительной». Возвышенность, на которой перед началом боя стояла конница Остен-Сакена была такой, что южный ее скат, крутой и обрывистый, выводил его как раз туда, куда надо – на Меджингертскую дорогу, верст на восемь дальше миллидюзской позиции турецкого корпуса – и здесь наши полки во всеоружии встречали бы бегущих турок. А северный – «спускался полого и пересекал ту же дорогу, но почти у самого выхода ее из турецкого лагеря».
Остен-Сакен видел все «преимущества» первой дороги, «но полагал невозможным спуститься по крутому склону, где под копытами почти ползущих коней сыпалась земля, обрывались камни, а справа и слева зияли глубокие пропасти, и потому повел кавалерию к пологому спуску». С ним пошли два конно-мусульманских полка и кавалерийская бригада Раевского с Нижегородским полком. Казаки же со своим атаманом Леоновым и татарский полк Мещеринова «остались на месте, решив рискнуть и спуститься с кручи».
Но спуститься здесь успели только две казачьи сотни Карпова. Остальные стояли еще у спуска, когда от Остен-Сакена прискакал офицер с приказанием, чтобы «вся казачья бригада шла вслед за ним и догоняла его на меджингертской дороге». Леонов ответил, что имеет «особое приказание главнокомандующего и сам отвечает за свою бригаду». Но когда Остен-Сакен, «опасавшийся, что казаки в своей рискованной попытке потеряют много времени и вовсе не примут участия в преследовании, прислал вторичное приказание, Леонов, повернув бригаду, последовал за ним».
Карповские же сотни вернуть уже «было нельзя: они благополучно спустились вниз и, перерезав меджингертскую дорогу, раньше всей остальной кавалерии ударили по неприятелю».
Леонов понимал ошибку Остен-Сакена: идя по этому пологому спуску, полки не успевали «перерезать путь бегущему неприятелю, и выходили на дорогу гораздо позже его, когда основная масса турок была уже впереди». Опасаясь, таким образом, «окончательно упустить» неприятеля, Леонов вновь отделился от колонны и «кинулся в лес, послав на подкрепление карповских сотен весь конно-мусульманский полк».
Вскоре перед ним и появились «беспорядочно бегущие толпы пехоты и конницы». Он сразу известил об этом Остен-Сакена, прося подкрепить его драгунами. В ответ Остен-Сакен сам «потребовал от него Донской казачий полк, и в результате Леонов остался только с тремя казачьими сотнями». Многого сделать с таким малочисленным отрядом было нельзя, но тем не менее он «скакал около пятнадцати верст и захватил более сотни пленных».
Татары «действовали правее его» и вернулись с двумя взятыми турецкими знаменами.
Мало кто из бегущих турок «пробовал защищаться: большинство, объятое паникой, гибло без сопротивления». Только раз, когда была «настигнута толпа кавалерии, среди которой развевалось три знамени, произошла довольно упорная схватка. Турки честно бились за свои знамена»; но тут к татарам подоспел еще дивизион нижегородцев с майором Марковым – и они «обратились в бегство и сотня неприятельских тел усеяла землю». Один из байрактаров (знаменосцев), видя невозможность спасти свое знамя, «сорвал полотно и с ним ускакал, а древко захватили татары. Два других знамени также не ушли от погони и были отбиты мусульманами».
Ну а Остен-Сакен так и «не успел встретить бегущих»: он вышел на Меджингертскую дорогу, когда основная масса отступающих уже «пробежала» это место и ему оставалось «бить по хвосту», «пустив кавалерию по их следам». Но и здесь «его распоряжения были не совсем удачны».
И хотя победа была «решительная» – турецкого корпуса «более не существовало», сам его командующий Гагки-паша был взят в плен, и 18 знамен, множество орудий и 1200 пленных «свидетельствовали о его поражении» – главнокомандующего Паскевича это «не удовлетворило». Он сделал «резкое замечание Остен-Сакену и приказал провести расследование, почему кавалерия взяла так мало знамен и пленных, где она находилась, и до какого места гналась за неприятелем».
Проведенное расследование закончилось «не в пользу» Сакена.
Преследование разбитого неприятеля Паскевич считал «верхом военного искусства: только такое преследование, при самоотверженности и крайнем напряжении сил, и может довершить победу, деморализовать врага, разрушить его армию, и сделать ее надолго неспособной к военным действиям». Такое преследование было 9 августа под Ахалцыхом, и накануне, сутками раньше, при поражении армии сераскира при Каинлы – но тогда кавалерией командовал Раевский.
«Из представленного ко мне следственного дела, из ваших объяснений и моих личных замечаний, – писал ему Паскевич Остен-Сакену – я нахожу следующее: неприятель бежал из своего лагеря, отдавая вам свой фланг более, чем на 10 верст, и по вашей просьбе я поручил вам резервную кавалерию с тем, чтобы атаковать неприятеля на всем десятиверстном протяжении. Вы стояли гораздо ближе к дороге, которую неприятель должен был взять для своего отступления – и, не смотря на то, вы опоздали. В оправдание свое вы ссылаетесь на крутизну спуска и глубокий скалистый овраг. Но если мог спуститься Карпов с двумя казачьими сотнями, то нет сомнения, что могла пройти и вся кавалерия.
Вы не поняли, что неприятель бежит параллельно вашему движению, подставляя вам фланг, и потому распоряжения ваши были ошибочны. Вы начали преследовать одной общей колонной, в голове которой у вас был только один мусульманский полк, оставшийся напоследок в числе 12 человек. Один этот полк и взял у неприятеля превосходное число знамен; прочие войска за ним только следовали, вовсе не участвуя в поражении неприятеля.
Вам следовало разделить кавалерию на несколько колонн, составив каждую из одного или двух дивизионов регулярной кавалерии, с конными сотнями мусульман во главе. В таком положении, раскинувшись лесом по обе стороны дороги, вы атаковали бы неприятеля разом на протяжении всей его линии и брали бы в плен на 10 верст.
Густота леса не могла служить препятствием к преследованию, ибо если могла уходить по нему неприятельская кавалерия, то с тем большим успехом могла преследовать ее наша. Если бы неприятель стал защищаться в лесу, вы должны были спешить драгун и удерживать его, пока подоспела бы пехота, высланная вслед за вами, о чем вам было известно.
Впрочем, опасаться сопротивления со стороны испуганного, разбитого и преследуемого неприятеля вам не было основания. Сборный линейный казачий полк, посланный 20-ю минутами позже, опередил вас, изрубил до 200 человек, взял Гагки-пашу и до ста пленных, потеряв со своей стороны только двух ранеными. Я уверен, что войска, вам порученные, то же бы сделали, если бы получили подобное направление.
Вы утверждаете, что преследовали неприятеля до совершенного изнурения лошадей и говорите, что если мусульманские полки на лучших карабахских жеребцах не могли уже далее гнаться, то регулярная кавалерия на лошадях, обремененных тяжелым вьюком, конечно, должна была пристать несравненно прежде. Однако о таком изнурении лошадей, кроме вас, генерала Раевского, майора Маркова и подполковника Ускова, – из коих последние два точно были впереди вас, – никто не говорит.
Я также не могу принять за основание донесение ваше, ибо на таком расстоянии, как 20-25 верст, лошади не могли быть измучены до такой степени, взяв еще в соображение пятичасовое преследование».
Обиженный Остен-Сакен «требовал суда, но Пакевич отказал ему в этом. «Суд, – писал он ему – наряжается только против умышленно виноватых, а за неумение распорядиться делаются замечания, которые должны служить наставлением и предостережением впредь от ошибок в подобных случаях».
«Досталось» при этом и командиру Нижегородского полка генералу Раевскому, командовавшему кавалерийской бригадой, своими «показаниями» по каким-то причинам решившему «помочь» Остен-Сакену: ему также был сделан строгий выговор. На его донесении Паскевич начертал резолюцию: «Напрасно генерал-майор повествует о 19 числе, о котором его не спрашивают, и мог бы все получше описать, за что делается замечание».
Так требовательно, несмотря на без преувеличения блестящие победы, относились в те времена к действиям кавалерии на полях сражений.
Источник: Потто В.А. История 44-го Драгунского Нижегородского полка / сост. В. Потто. - СПб.: типо-лит. Р. Голике, 1892-1908.