Будет опубликовано 19 декабря в 04:44
Юрий Сергеевич Ломакин (1923 – 1944) – житель Малаховки, погиб в лагере «Бухенвальд». Юрий был призван в армию в 1941 году. Раненый, попал в плен. Совершил побег, работал в подполье. Был арестован, попал в лагерь смерти «Бухенвальд». Войдя в подпольную организацию лагеря, он стал одним из её активных деятелей. Снова попытался бежать, был подвергнут допросам и пыткам, приговорён к казни... На площади уже стояли виселицы. Пришёл эсэсовский офицер. Прежде чем он успел прочесть приговор, Юрий на глазах у всех узников и автоматчиков выхватил нож и убил двух офицеров. Он выстоял до последней минуты!
Прекрасный очерк Тамары Лихоталь, посвящённый Юрию Ломакину:
Откуда мы знаем историю его гибели, давно ставшую легендарной? В преддверии 100-летия со дня рождения Юрия (он родился 31 декабря 1923 года) предлагаем Вашему вниманию воспоминания бывших узников Бухенвальда.
11 апреля 1945 года в лагере смерти «Бухенвальд» вспыхнуло восстание, в результате которого заключенные сумели перехватить контроль над лагерем. Валентин Васильевич Логунов был одним из руководителей антифашистского подполья в Бухенвальде – он командовал русским ударным «каменным» батальоном, первым вставшим на штурм эсэсовских охранных вышек во время восстания. Отрядам узников удалось прорваться через проволочное заграждение и захватить немецкий склад с оружием. Буквально в течение первого получаса восставшие смогли взять в плен порядка 200 эсэсовцев из лагерной охраны. В память об этом событии был учреждён Международный день освобождения узников нацистских концлагерей. Об этой борьбе Логунов рассказал после войны в своей книге «В подполье Бухенвальда», впервые изданной в Рязани в 1961 году.
Валентин Логунов родился в 1914 году в Москве, затем семья переехала в Рязань. Валентин окончил Рязанскую пехотную школу (теперь это – училище ВДВ) и в 25 лет Валентин отправился на фронт. В конце августа 1941 года он принимал участие в боях под Псковом, Ленинградом. Там в первый раз попал в плен. Потом в биографии старшего лейтенанта Логунова было несколько побегов, завершавшихся новым пленением. Его солагерник Игорь Смирнов писал о Логунове: «Того, что ему довелось пережить, хватило бы на десятерых. А он жив, неиссякаем в своей жизнерадостности и упрямстве и нас заражает своей неистовостью». После войны Валентин Васильевич занимался депортацией бывших узников. Потом некоторое время он жил в Ростове, с 1955 по 1958 год осваивал целину, потом с медалью «За освоение целинных и залежных земель» вернулся в Рязань, работал бухгалтером. Умер в 1978 году.
Гибель Юрия Ломакина и пяти его товарищей. Из книги "В подполье Бухенвальда"
Как-то на рассвете меня разбудил Сергей Котов. Было видно, что он чем-то расстроен. Присев на край койки и низко наклонив ко мне лицо, каким-то неестественным голосом выдавливает:
– Не вышло, Валентин. Всё пропало.
– Как всё пропало? – вместе с одеялом с меня слетают остатки сна. – Не может быть, Серёжка! Ведь Кюнг пошел к Рихарду, ведь даже Вальтер Бартель обещал принять все меры.
– Не вышло, я тебе говорю. Я только с заседания центра. Были все и... не нашли выхода.
– Постой, Сергей! А ты? А Николай Кюнг? Неужели вы не смогли доказать, что это ценнейшие люди, что это наш золотой фонд, что их нельзя не спасти, – и я начинаю поспешно одеваться.
– Сиди, Валентин. Сиди! – спокойно, но строго урезонивает меня Сергей. – Никто не сомневается в их ценности. И Вальтер, и Рихард, и все остальные знают, что это за люди, но вопрос стоит так, что если мы спасем эту группу, то полетит не только Эрнст Буссе со всем его ревиром*. Полетит вся подпольная организация. Ведь это значит полностью раскрыть свои карты. Это будет полный провал. Годы подпольной борьбы, тысячи жертв, и всё напрасно?..
– Но ведь там Юрка Ломакин!
– И всё равно другого решения принять нельзя. Юрий знал, на что шёл, и сейчас готов ко всему. Он не удивляется, что ещё жив. Понимает, что их привезли для публичной казни в назидание непокорным. При последнем разговоре перед побегом я его предупреждал, что его ждёт в случае поимки, и он мне тогда ответил, что попадаться им не собирается.
– А когда будет казнь?
– Завтра утром. Точнее, сегодня.
– Но ведь это же дико, Сергей! Дико. Мы знаем, что через несколько часов замечательных наших товарищей уничтожат, и должны спокойно ждать. Это же невозможно. Нужно что-то делать, нужно принимать меры.
– Не дури. Они не случайно помещены на наш, сорок четвёртый блок. Их могли бы продержать до казни в бункере, где у Зоммера достаточно одиночек. Это приманка, на которую пытаются поймать таких горячих молодчиков, как ты. Знают, на чём играть, гады. Терпи, Валентин. Стисни зубы и терпи.
– А остальные знают, что их ждёт?
– Догадываются, конечно, но не знают, когда.
– Может, сходим к нему? Прямо сейчас?
– Не надо. Он спит. Измучили его здорово.
Вместе со свежим ветерком, заблудившимся среди смрада переполненного барака, сквозь раскрытые окна робко пробивается майский рассвет. Мы с Сергеем тихо спускаемся по лестнице и в полутемном коридоре первого этажа натыкаемся на блокового Альфреда, беседующего с высоким лагершутцем. В накинутой поверх нижнего белья куртке Альфред выглядит каким-то маленьким и карикатурно нелепым. Он подзывает нас и, не скрывая тревоги, предупреждает:
– Учтите, что с соседних тридцать девятого и сорок девятого блоков за нашим блоком следят переодетые эсэсовцы. Смотрите, чтобы без глупостей.
– Знаем, Альфред. Будь спокоен, – отвечаю я.
– Какого чёрта спокоен, – окрысился Альфред. – Люди должны погибнуть, а ты «спокоен». – И, тихонько ругаясь по-немецки, зашлепал пантофелями на свой флигель.
Много ли времени прошло с тех пор, как смелый порывистый Юрий Ломакин всё же добился согласия подпольного центра на организацию побега! Он сам подобрал себе пять человек надёжных товарищей, а Костя Руденко снабдил их гражданской одеждой, которую они надели под полосатую форму арестантов. Всем необходимым снабдили беглецов. Слишком заманчивой казалась перспектива послать человека на Родину, чтобы он рассказал там правду о злодеяниях фашистов и наших мучениях.
Обмануть охрану и бежать с этапа удалось сравнительно легко, а вот пройти через Германию, как липкой паутиной, опутанную сетями гестапо, оказалось не под силу даже таким людям, как Юрий Ломакин и его товарищи.
И вот они опять в Бухенвальде. Странным, очень странным кажется то обстоятельство, что вопреки существующим обычаям, даже вопреки «орднунгу», этих людей, избитых, истерзанных пытками, вместо бункера поместили на самый большой русский блок, к нам, на сорок четвёртый. Ясно, что это провокация, но если эту провокацию устраивают именно на нашем блоке, значит, нас подозревают. Майское утро улыбается синим, чисто умытым небом, ласковым, радостным солнцем, веселой зеленью кудрявых буков, но опять во всех блоках ревут рупоры репродукторов, заливчатой трелью рассыпаются свистки лагершутцев, кричат блоковые, делая свирепое лицо, им старательно вторят штубендинсты.
– Ауфштейн! Подъём! Вставайте! Быстро! – Опять глухо шумит и шевелится многотысячный муравейник полосатых людей, опять начинается очередной день, очередные мучения, очередные издевательства.
Обычным порядком распределены порции хлеба, разлит по мискам мутный «кофе». Обычным порядком более бережливые завёртывают часть своего скудного пайка в чистые тряпочки «к обеду», а менее расчётливые сметают со стола и отправляют в рот последние крошки суточного рациона. Минут десять остается до построения на утреннюю поверку и развода на работу, как вдруг опять надсадно ревут рупоры:
– Внимание! Внимание! Заключённые номера такие-то и такие-то немедленно должны явиться к щиту номер три. Немедленно! Сейчас же! Блоковым обеспечить явку.
Команда повторяется дважды. Вызвано шесть номеров, и, хотя для меня в этом нет ничего неожиданного, по спине ползут противные мурашки страха.
Мой помощник, Данила, хватает со стола мою и свою пайки хлеба и бежит к выходу. Среди флигеля толпятся собирающиеся на работу люди. Они мирно переговариваются, переругиваются и не подозревают, какой «спектакль» готовят им эсэсовцы для того, чтобы лишний раз продемонстрировать их обречённость. Как обычно, меня о чём-то спрашивают, и по удивлённым взглядам понимаю, что отвечаю невпопад. Мозг назойливо сверлит одна мысль: «Что делать? Что делать?»
Возвращается Данила и очень бледный подходит ко мне, чтобы что-то сказать, но лицо его искажается странной гримасой, сильно дрожат губы, и он, махнув рукой, опрометью выбегает в пустую спальню. Звучит обычная команда к построению на утреннюю поверку. Сбежав по лестнице, я ещё успеваю заметить, как шесть человек в полосатой одежде, строем по два, в сопровождении блокового идут к браме. Неподалёку с безучастным видом прогуливается эсэсовец.
– Держись, ребята! Ведь мы – русские, советские! – кричит кто-то из открытого окна второго этажа. Один из обречённых оглядывается, и бледное в кровоподтёках лицо освещается улыбкой
– Наздар*, русский! Держи! – и из окна тридцать девятого, чешского, блока летит несколько пачек сигарет. Подарок явно запоздал, но в окне можно разглядеть несколько чехов с поднятыми над головой сжатыми кулаками. Прогуливающийся эсэсовец, чувствуя, что за ним наблюдают, демонстративно расстегивает кобуру пистолета.
Аппель-плац быстро заполняется заключёнными. Громадными прямоугольниками строятся блоки, и за головами и спинами не видно, что делается у брамы, куда увели шестерых беглецов. Вот подаётся обычная, осточертевшая команда «Ахтунг», и перед застывшим строем появляются передвижные виселицы, выкаченные из-под сводов брамы. Через рупоры звучит торжествующий голос. Захлёбываясь восторгом, он объявляет, что шесть русских «бандитов» пытались бежать и пойманы, что все «честные хефтлинги» сейчас сами смогут убедиться, что ждёт всех, посмевших посягнуть на «священный порядок». Чувствуется, что оратор собирался говорить ещё, но неожиданные крики, длинные автоматные очереди и грозный ропот человеческой громады прерывают это словоизлияние. Там, впереди, произошло что-то необычное. Шумит аппель-плац, несмотря на грозные команды с брамы, и только когда с верхней галереи и ближайших вышек рявкают пулемёты, море голов замирает перед свистящей смертью. А у брамы продолжается какая-то суетня и, не дождавшись своих жертв, почему-то убираются виселицы. Только несколько позже, со слов товарищей, стоявших ближе к браме, удается узнать подробности кровавой трагедии. Около высокого деревянного щита с большой цифрой «3» мрачно-чёрного цвета выстроены в ожидании смерти шестеро смельчаков. С края стоит небольшой, но крепко скроенный Юрий Ломакин. Он спокоен. Волнение его товарищей выдаёт только смертельная бледность на застывших лицах. Все шестеро стоят с заложенными за затылок руками, в позе, которая в Бухенвальде почему-то называется «саксонский привет». Совсем рядом группа эсэсовских офицеров и солдат с автоматами. Во время «речи» Юрий улыбается злой, не предвещающей добра улыбкой и вдруг, неожиданно шагнув в сторону ближайшего офицера, взмахивает рукой. Мгновенной вспышкой блеснул солнечный зайчик на отточенном лезвии ножа, и эсэсовский офицер, взмахнув руками, медленно оседает на землю. Ещё никто не может сообразить, что произошло, и Юрий, используя эти секунды замешательства, наотмашь ударяет ножом в горло солдата-эсэсовца. Но уже строчат автоматы опомнившихся охранников, и Юрий медленно валится на бок рядом с двумя эсэсовцами. А автоматы бьют и бьют, расщепляя доски щита № 3...
Без обычной четкости проходит утренняя поверка, и даже, когда звучит команда «Митцен ауф!*», большинство голов остаются непокрытыми.
*Ревир - лагерная больница. "Наздар" - чешское приветствие. "Митцен ауф!" - "Надеть шапки!"