I
В былинные времена, память о которых трепетно хранят старики, существовала красивая, бьющая в нос пузырьками шампанского фраза «суматоха праздничного дня». Простотой своих форм, лаконичностью и завершенностью она сообщала миру всё. Во-первых, что суматохе принадлежит всего один день — непосредственно тот, в который и происходит праздник. А если быть ещё точнее, то только первая его половина, когда человек как бы резвяся и играя подытоживает все приготовления, произведенные им — без суеты — заранее, обходит знакомых и друзей, собирая подарки в ярких шуршащих обертках и раздает в ответ свои. Такова была суматоха праздничного дня.
Но прекрасная бабочка отложила ужасное яйцо. Так мир познакомился с «суматохой предпраздничного дня» или, держи карман шире, а пришла беда — отворяй ворота, «предпраздничной суетой». Фраза лишена самых манящих черт своей родительницы. В ней нет ни легкости, ни веселости, ни хруста снега, ни румяных щёк. Напротив, лишь капельки пота, стекающие из-под съехавшей набок шапки, бесконечные очереди на кассу, обезумевшие толпы народу в общественном транспорте и растекшийся в пропахшем капустой воздухе вагона метро густой привкус безысходности ждут ступившего на сей скорбный путь.
Что может быть хуже, спросит читатель? Не виню читателя за любопытство, такова уж человеческая натура, видя даже самые ужасающие картины, представитель рода людского не может не задуматься — а что если еще увеличить страдания человеческие? Вот уж воистину, человек есть свой худший враг. Так вот, из ужасного яйца «суматохи предпраздничного дня» вылупился уродливой монстр «суматохи предпраздничных дней». Казалось бы, возвращение к истокам. Начиная суетиться заранее, люди освобождают день праздника только под приятные хлопоты, а сами успевают сделать все до возникновения нездорового ажиотажа. Как бы ни так! Теперь число дней, когда дороги забиты машинами, супермаркеты — людьми, а люди — бессмысленными движениями души в заранее обреченной на провал попытке соблюдением ритуальных подношений Хроносу хоть на секунду воскресить чувство беспримесного детского счастья, как тогда, когда ёлка до потолка, до потолка как до неба, и все еще живы, так вот, таковых тоскливых дней стало просто больше, что, однако, нимало не сказалось в положительную сторону на невыносимости каждого из них.
II
Так думал молодой повеса, который и рад был бы в пыли на почтовых мчаться навстречу нежданному, но приятному наследству, но вместо этого был вынужден протискиваться к выходу из вагона мимо склеенных в единую безликую массу людей, затянутых в воронку проклятой суматохи предпраздничных дней. Молодость его уже прошла, да и повесой он никогда не был, а тот факт, что он такая же составная часть этой серой массовки часа пик в московском метрополитене, старательно из своей головы гнал.
Обычно Петр успевал проскочить в подземку до начала вечернего столпотворения, но сегодня планы пришлось перекраивать на ходу, потребовалось заскочить за кое-какими подарками, и вот он на станции Новокузнецкая, отчаянно гребет обеими руками, пытаясь преодолеть силу встречной волны пассажиров и выплыть наконец к переходу на Третьяковскую.
Уже почти добрался до берега, то есть лестницы, как вдруг в голове бомба взорвалась. Наступила кристальная ясность сознания. Ведь это не предпраздничная суета виновата. Не его опоздание даже. А страна. Серая, мерзкая, убогая, сжирающая человеческое достоинство полностью, без остатка. Все самое хорошее и светлое уничтожающая и, сыто порыгивая, устраивающая свинцовые мерзости.
Политикой Петр не увлекался ни в каком виде, поэтому подобрать побольше примеров и ярких образов для своего внутреннего монолога он не смог. Да и в целом, достаточно удивился такому потоку своих мыслей, наблюдал за ним несколько отстраненно, но, тем ни менее, течь дальше не мешал.
Уставился в мозаику на потолке прямо над своей головой. Два лыжника, поезд, в небе самолет в небе цвета... Да даже небо в этой стране какое-то убогое. Стыдно же должно быть. Мысль явно забуксовала, перескочил взглядом снова на поезд. Сильный, мощный, летит вперед легко, играючи. Тащит на своих железных плечах огромный груз, но все не зря. Ведь будет впереди новый рассвет. И будут новые свершения. И лыжники, красивые, молодые, всемогущие как античные боги, ведь это тоже про нас. Бегают вокруг пассажиры, суетятся, а все почему? А все из-за любви. К семье, к друзьям, к Родине, в конце концов. Кто, как ни она, нашей искренней и безусловной любви, достойна?
III
П е р в ы й п о л и ц е й с к и й
Долго он так?
В т о р о й п о л и ц е й с к и й
Десять минут уже.
(Первый полицейский смотрит на часы. Что-то считает в уме, хмурит лоб и беззвучно шевелит губами)
П е р в ы й п о л и ц е й с к и й
Выходит, ровно под поездом?
В т о р о й п о л и ц е й с к и й
Выходит, что так.
П е р в ы й п о л и ц е й с к и й
Выходит, что ровно в 17:32 встал?
В т о р о й п о л и ц е й с к и й
Выходит, что ровно.
IV
Фраза про ровно 17:32 долетела до сознания Петра даже сквозь пелену бушующих в его голове патриотических манифестов. Он фыркнул.
— Очнулись, гражданин? — обрадовался первый полицейский.
— Выходит, что очнулся. — пошутил, впрочем, без какого-либо эффекта, Петр.
— Ну пройдемте, раз очнулись.
Прошли.
В кабинете Петра встретил благообразного вида доктор с аккуратной седой бородкой. Ему только пенсне не хватало для законченности образа.
— Вам только...
— Пенсне не хватает?
— Пенсне не хватает.
— Спасибо.
— Слушайте, почему я здесь?
— Оччень хороший вопрос. Хотите знать мое мнение? Ну а иначе спрашивали бы, действительно. Вот что, уважаемый, — доктор покосился на стол, где уже лежало лично дело, то есть больничная карта, разумеется, конечно, всего лишь карта, Петра, — Телятин Петр Данилович, есть у меня одна теория.
Петр приготовился слушать. Доктор делился своей теорией:
— Над нами идет большая стройка. Да вы и сами видели наверняка, голубчик. Пригнали грузовики, краны, стали сваи вбивать. Элитный жилой комплекс строят. А что тут?
Петр молчал.
— А тут у нас метро и прочие разные эм, скажем так, технические помещения, верно?
Петр безмолвствовал.
— А между нами и стройкой что?
Петр не знал.
— А между нами и стройкой лежат большие такие экранирующие щиты. У них на самом деле много функций, но одна из них — отсечение опасных волн экспериментального характера. Как бы вам объяснить...
Петр был заинтригован.
— Если совсем упрощать, то стоит в одном неприметном местечке сложный агрегат с зубодробительным названием, да не важно каким. Наши практиканты его ментальной пушкой называют. И эта ментальная пушка, представьте себе, каждый день в 17:32 бьет по площадям, как говорится. Помогает, понимаете ли, широкому кругу лиц осознать свою любовь к отчизне да и к окружающим заодно. Я понятно объясняю?
Петр ничего не понимал.
— Но есть у этой пушки, нет, ну хорошая метафора все-таки, иногда и дурак умно говорит, согласитесь? Так вот, есть у этой пушки одна неприятная особенность - отдача. В определенный сектор она испускает совершенно другой сигнал. Противоположный. И вот чтобы эту отдачу гасить и нужны наши экранирующие щиты. Теперь понимаете?
Петр по-прежнему ничего не понимал.
— Ну что же вы, сударь. Строители своей, простите, долбежкой, геометрию защитного периметра нарушили. Не полностью, но и этого хватает. Это как раз и есть моя теория. Так-то проверки до сих пор ведутся, денег выделено —тьма. Так что не скоро выяснят. Но теперь каждый день в 17:32...
— Ровно? — наконец подал голос Петр.
— Именно, голубчик, именно! Ровно в 17:32 и ровно под панно с изображением мчащегося в светлое коммунистическое будущее поезда каждый день возникает аномальная зона. Сперва человека прошибает отдача ментальной пушки. Сносит все защитные механизмы психики, а потом начинает мерзость всякую творить. Ну, не мне вам объяснять, что это такое. А потом на беззащитный мозг ложится уже нужная волна. Но психика так ослаблена первым ударом, что все равно выходит перебор. И теперь вы обречены вечно кататься на этих качелях между двумя противоположными полюсами. Ну и политика... Это теперь для вас вроде перечной мяты для кота.
Петр не мог поверить:
— Не могу поверить.
— Вольному воля, уважаемый. — развел руками доктор.
— А не боитесь, что я всем расскажу про ваши эксперименты, когда отсюда выйду?
— Когда выйдите? — доктор осекся и печально оглянулся, словно искал кого-то. — Так вам ничего не объяснили?
Петру отчего-то стало очень тоскливо. И еще очень захотелось какао.
— Да не переживайте вы так, мы же не звери. Кстати, по вечерам тут дают просто умопомрачительное какао.