Второго января 1470 года каждый рыцарь ордена, следуя обычаю, сто раз прочел Pater Noster - не стало тридцать второго магистра, Генриха Ройсса фон Плауэна.
Два месяца он боролся со смертью, медленно угасая - в конце ноября 1469 года, в пути с ним случился удар. Генрих успел доехать лишь до своего любимого Морунгена, возвращаясь из Польши, где вынужден был, повинуясь условиям Второго Торнского мира, принести присягу польскому королю. Три года Ройсс фон Плауэн откладывал этот унизительный визит, три года отказывался принимать магистерский жезл - но в итоге сдался. Рыцари единодушно избрали его, тогда наместника, главой ордена. Пути назад не было.
С девятнадцати лет Генрих Ройсс фон Плауэн верой и правдой служил ордену. Смелый, решительный, эмоциональный и принципиальный, он обладал твердым характером и, как и все мужчины в его роду, несокрушимой уверенностью в Боге и себе. Род Ройссов вообще был связан с Тевтонским орденом прочными узами - с середины тринадцатого века мужчины этой семьи покидали свои дома в Тюрингии и вступали в орден. Не ради блестящей карьеры - хотя все они были и амбициозны, и честолюбивы, и умны - скорее, их влекла высокая цель: служение высшему благу. В конце концов, разве девизом ордена было не "Помогать. Исцелять. Защищать"?
Откуда мы знаем об этих связях? Все очень просто - все мужчины рода Ройсс носили одно и то же имя - Генрих. Таков уж был семейный обычай, и именно благодаря ему можно проследить не только родословные линии, но и служебно-карьерные, мужчин рода Ройсс.
Итак...
Генрих Ройсс фон Плауэн родился 18 ноября 1400 года, в семье, более чем известной. Мать Генриха, Эрмгарт, приходилась кузиной/ троюродной сестрой двадцать седьмому магистру Ордена, Генриху фон Плауэну, а его отцом был Генрих VII Ройсс-Плауэн. Кроме Генриха, в семье было еще несколько детей- девочка, Лукардис, Генрих XI, и Генрих IX.
Лукардис вышла за Фридриха, графа фон Орламюнде, Генрих IX женился на Магдалене фон Шварценберг и стал отцом аж девять раз. Генрих же XI стал командиром войска, неоднократно приходившего на помощь нашему Генриху, вступившему в Орден в возрасте 19 лет. Однако, прежде, чем поступить на службу, Ройсс год прожил в монастыре, готовясь к будущей суровой жизни. О ней он знал непонаслышке, к тому же, был хорошо знаком с историей своего дяди, двадцать седьмого магистра, Генриха фон Плауэна. Думается, тень этой истории, полной отваги, героизма, благородства и предательства, маячила за спиной Ройсса всю жизнь - недаром их постоянно сравнивали. Да и могло ли быть иначе? Даже внешне они были похожи, эти тюрингские львы - ростом выше среднего, темноволосые, светлокожие, с ясными глазами и тонкими чертами лица, они умели приковать к себе внимание. Однако, оба Генриха вели себя в высшей степени скромно, что лишь подчеркивало их благородное происхождение.
После года, проведенного в монастыре, Генрих понял, что готов к службе. Нет сомнения в том, что его прибытие - точно после смерти магистра Кухмайстера - было сравнимо с порывом свежего ветра. Шел 1422 год, Ройссу было около двадцати двух лет, и вся жизнь была впереди.
Новый магистр, Пауль фон Русдорф, в том же году перевел Генриха Старшего в замок Лохштедт, и к Ройссу был весьма расположен, ведь, как и все мужчины в его семье, молодой Генрих отличался благородством, ответственностью и незаурядными способностями к дипломатии и решению сложных проблем,и это не прошло незамеченным.
Его карьера быстро пошла в гору, и очень скоро - к 1430 году- он был казначеем, а два года спустя - уже великим комтуром, а затем- верховным шпиттлером и комтуром Эльбинга.
В мае 1440 года, однако, он был смещен с должности из-за мятежа против магистра Русдорфа, и переведен в Бальгу. 3 июля 1441 года новый магистр Эрлихсхаузен вернул Генриху Эльбинг. Во время Тринадцатилетней войны Генрих был главным вдохновителем отпора врагу. Он, подобно своему дяде, Генриху фон Плауэну, отстоял Мариенбург от войск из Данцига и после продолжительной осады отбил Кнайпхоф, перегородив цепями самое узкое место реки, и преградив путь польским кораблям. В 1455- 1457 он уже верховный маршал и представитель ордена, с резиденцией в Кенигсберге. Именно ему орден обязан победой в битве при Хойницах, а верховный магистр – спасением от расправы в Мариенбурге.
Генрих не только придумал, как вывезти магистра из осажденного замка, где того держали, как пленника, но и перевезти его без особых приключений в Кенигсберг. Вообще, город порядочно обязан ему усилением фортификации – если вы бывали в наших краях, и блуждали за центральным парком, то видели поросшую плющом возвышенность, именуемую Фиалковой горой. Именно там стояла одна из сторожевых башен Ройсса. Сейчас, разумеется, ее вы не увидите, но память-то никуда не уходит.
По смерти магистра Эрлихсхаузена Генрих был назначен наместником магистра с резиденцией в Морунгене. В этой должности он пребывал два с половиной года, пытаясь обойти условие Второго Торуньского мира о принесении клятвы верности польскому королю.
Генрих был очень сильным человеком, и его уму мог позавидовать любой, равно, как и его выдержке и силе духа - но унижения он не смог перенести. Для него, столько лет отдавшего борьбе с поляками, присяга врагу оказалась слишком тяжким ударом.
Заканчивался ноябрь, погода успела испортиться. Как говорят хроники, дороги от дождя и снега превратились в почти непроходимые тропы, и путь обратно из Польши занял намного больше, чем мог бы. Магистр ехал верхом, как и обычно, в сопровождении свиты. Уже начало темнеть, когда конь Генриха внезапно остановился. В глазах магистра потемнело, и он вынужден был сделать глубокий вдох и покрепче сжать поводья. Его верные слуги поспешили к нему - магистр был так крепок телом и духом, не мог же он заболеть.
- Gerechte Gott,- только и успел вымолвить Генрих.
Слуги едва успели подхватить его. В темного им почудилось, что магистр уже не дышит. Ближайшей точкой на карте был любимый Генрихом Морунген. Туда его и отвезли, хоть это и было непросто.
Лекарь магистра был бессилен. Он констатировал удар - но сдаваться Ройсс не собирался. Пусть его тело уже не повиновалось ему, взгляд его все еще был чист. Он не успел назначить преемника, отдать последние распоряжения, он не успел убедиться в том, что сделал все, что мог, для ордена.
Нет сомнения в том, что за почти два месяца, что Генрих боролся с неотвратимой кончиной, он успел проанализировать все, что происходило до того момента в лесу, когда случился злополучный удар.
Ранним утром второго января он умер, не приходя в сознание. Завершилась эпоха львов, подошло к концу время Плауэнов.
Тело магистра было доставлено в Кенигсберг, и со всеми почестями погребено в Кафедральном соборе, рядом с предыдущим магистром, Людвигом фон Эрлихсхаузеном. Как в жизни, так и в смерти верный Генрих остался рядом со своим магистром, продолжая защищать его.
На этом историю можно было бы закончить, но не тут-то было. В 1809 году останки были потревожены – а вернее, произошло то, что мы именуем вандализмом: французские солдаты, то ли находясь в подпитии, то ли озверев от долгих переходов и битв, взломали крипту, пытаясь поживиться за счет мертвых. Напомню, в той камере, куда им удалось прорваться, находились останки как минимум пятнадцати человек. Так вот, ничего не найдя, солдаты разнесли крипту и удалились, оставив за собой прах и обезображенные останки.
Как только все успокоилось, в крипту спустились священники, и пришли в ужас при виде костей, черепов, разбитых гробов и бог весть, чего еще. Шел 1822 год, об антропологии и судебной медицине еще не слыхивали, и разобрать останки двум патерам было не под силу. Помолившись, они решили, что замуровать вход в крипту будет лучше всего.
В следующий раз крипту открывали в начале двадцатого века при реконструкции собора. Замурованный участок обошли стороной. Во время войны - уже второй мировой - собор сгорел почти полностью. От его былого величия и великолепия осталась лишь оболочка. Сгорело все внутреннее убранство, были повреждены стены и пол, обрушилась крыша.
Вход в крипту был навсегда потерян - для укрепления стен и общей конструкции уровень пола был поднят на полтора метра именно в высоких хорах.
Заканчивается ли здесь история отважного спасителя Кнайпхофа? Хочется верить, что нет - ведь, пока жива память, ничто не потеряно.