Житие по совести в России столь же почетно, сколь невыносимо. Невыносимость эта взваливается на плечи каждого новорожденного россиянина уже при выносе из детдома. Ибо "счастливая" матерь, пройдя сквозь тяготы пребывания на сносях, уже "предвкушает" грядущий родительский труд с упоением, регулярно сменяющимся тревогой. Вполне оправданной, нельзя не признать.
Отец семейства, обнимая и целуя привнесшую нового юнита в колесо Сансары супругу, прикидывает в уме насколько невозможно ему будет лавировать между императивами "нужно больше быть дома с семьей" и "нужно зарабатывать больше денег".
Новый, укутанный в массив ткани россиянин ввиду дарованной Богом блажи недопонимания законов мира, способен пока только реагировать на неприветливость среды и на неудовлетворенность базовых потребностей организма. И да, что не день в нашей замечательной стране - так среда всегда объяснит почему она неприветлива именно в этот день рождения. Будь то зимний мороз с вьюгой, или осенняя морось, или летний зной, или порывистый весенний ветер - малыш еще не поймёт, но искренне почувствует простую быль: выбирать, где родиться, не приходится. А ведь неплохо было бы и выбирать, не так ли?
Проходя стадии взросления, новый русский человек научится не только чувствовать, но и понимать. Понимание это со временем сформируется в постулат: невыносимость жития по совести растёт в размерах пропорционально росту молодого организма.
А вот далее и зарыта собака, которую любил поп, пока она не съела кусок мяса. Созрев в юношу бледного со взором горящим, и, прекратив расти в теле, молодой россиянин углядит наконец язвительно ухмыляющийся оскал невыносимости - она законам человеческого метаболизма неподвластна. И будет расти и пухнуть вплоть до момента, когда колени россиянина не изотрутся в кальциевую муку, и не рухнут под грузом разросшегося до поросячьего визга голема, сотканного из ткани экзистенциальных мук отдельно взятого мученика.
Почетная сторона, впрочем, сокрыта за пеленой метафизических грёз. Где-то там, на божьем суде, апостолы Христовы обязательно запишут в свои стенограммы, что страдалец-то русским был человеком. А значит с ним Бог. Но с ним ли Бог, или "Бог с ним", это уже вышестоящая небесная канцелярия ответит. Сверит на весах добродетели груз совестливости с грузом накопленной невыносимости. На том и будет решена загробная судьба страдальца.
Впрочем, будет грехом супротив истины заявитть, что, топча грешную землю в режиме 8-17 5/2, усомнение в справедливости суда небесного - поступок бессовестный и нечестивый. Зрелый человек на пайке из догм жить не должен, да и не сможет скорее всего. Оттого и трещит порой по швам эгрегор русской совести, и раскидываются щупальца индивидуальных невыносимостей, сплетаются и порождают спорадический коллективный психоз, проезжающий по отечественной истории гусеницами пожинающего души комбайна.
И приходит в момент очередной жатвы ступор в головы жителей по совести. Первичный порыв просит встать в стороне от жатвы, дабы руки в крови соотечественников не пачкать. Но, постояв в стороне, накопив на плечах непропорционально большой груз невыносимости для своих лет, той самой, что запахом крови питается словно голодный хряк комбикормом, неизменно придет сомнение в том, что стоять в стороне - дело чистое. И понесутся словно кометы из облака Оорта к Солнцу все непричастные к жатве. Кто на комбайн, кто под комбайн - там уж кого куда народная давка в очереди на распределение выдавит.
И встанут на поле из костей администраторы комбайна, и ужаснутся деяниям своим, и поставят памятник Данко(в этот раз где-нибудь поближе к Москве, чтобы не украли), и назовут Дворцовую площадь площадью Урицкого, и скажут, что вынесли урок. Скажут, что любить Россию можно только "по-Достоевски". С юношеским протестом, со зрелым смирением и со старческой гордостью. Гордостью за руины и промышленные моногорода, гордостью за Юру Гагарина и за высушенный Арал. И будут правы и неправы одновременно. Ибо не пройдёт и полувека, как жатва повторится.
Но пока последний носитель этой самой искренней русской совести будет выхаркивать смолу из легких и будет бегать серая кровь по его венам, движимая зачерствевшим, но парадоксально алым сердцем, весь "прогрессивный" мир будет смотреть на этот "данс Макабр", и в который раз пытаться обозначить логику процесса в рамках очередных модных концепций континентальной философии. Зачем - одному наверняка общему для всех Богу только лишь известно.