"Русская гвардия в 1816-1834 годах" статья Михаила Константиновича Соколовского
Гром пушечных выстрелов смолк. Наполеон, игравший царствами и народами, свезен на пустынный остров, и с его удалением с европейского материка вихрь, который пронесся смерчем чрез Европу, стих.
Целый ряд боевых годов, проведенных Русской армией, принёс большой боевой опыт: от Аустерлица до взятия Парижа прошло десять лет. И, конечно, любопытным, и не с одной военно-бытовой точки зрения, является вопрос о том, как использовала Русская армия свой боевой опыт в войне с Наполеоном, как изменилась система подготовки войск в мирное время, как отразились войны на внутреннем быте войск.
Парады и разводы, разводы и парады наполняли почти всё время занятий. Особенно, конечно, страдала от этого гвардия, квартировавшая в столице и бывшая на виду у высших военных чинов. Граф Милорадович (Михаил Андреевич), командир гвардейского корпуса, 9 апреля 1816 г. издал приказ о том, что л.-гв. Семеновский полк оказался на высочайшем параде неисправным и что за это упущение было высочайше повелено сделать выговор полковому командиру генерал-адъютанту Потемкину (Яков Алексеевич) и арестовать на сутки батальонных командиров, полковников Паткуля (Владимир Григорьевич), Гурко (Владимир Иосифович) и Фредерикса (Петр Андреевич).
Следовательно, парад считался столь важным строевым "испытанием", что за не вполне успешное выполнение различных строевых тонкостей мог подвергнуться высочайшему выговору государев генерал-адъютант, а штаб-офицеры даже аресту. Здесь следует еще заметить, что император Александр I вообще арестовывал за дурной парад даже полковых командиров.
28 июля 1815 г. Арсений Андреевич Закревский, дежурный генерал Главного Штаба, занес в свой дневник: "Вступили в Париж 2-я кирасирская и 3-я гренадерская дивизия с 4-мя артиллерийскими ротами.
Государь арестовал командиров полков Сибирского полковника Потулова (Иван Терентьевич), 26-го Егерского подполковника Медведева (Петр Иванович) и 29-го Егерского подполковника Татаринова (Иван Михайлович) и посадил на Аглицкую гауптвахту за то, что полки дурно прошли".
Алексей Петрович Ермолов, вступился было за командиров, прося не арестовывать их при гауптвахте, занятой караулом иностранных войск, но лишь вызвал неудовольствие Государя. Скорейшим приведением в исполнение высочайшего повеления об арестовании полковых командиров был крайне озабочен князь Петр Михайлович Волконский, начальник Главного Штаба Его Императорского Величества, который в тот же день 28 июля, в 9 часов вечера писал Закревскому:
"Арсений Андреевич, уведомьте, пожалуйста, отчего по сие время не присланы полковые командиры на гауптвахту; кончится, я думаю, уже тем, что меня самого пошлют, ибо беспрестанно спрашивает о них, и прикажите послать к генералу Ермолову, чтобы он завтра поутру приехал во дворец сам для объяснения, почему не исполнено по сие время Его повеление".
В сообщаемом эпизоде важно, конечно, не то, что были арестованы полковые командиры, а важна причина их ареста - "неудовлетворительное прохождение полков церемониальным маршем". Арест же полковых командиров не был каким-либо исключительным случаем и в армиях Барклая де Толли (Михаил Богданович).
Приказом 6 сентября 1815 года, главнокомандующий объявлял о своем замечании, что "Софийский полк шел в совершенном беспорядке, офицеры одеты были в сюртуках и фуражках-шапках и сверх того не находились при своих местах, а были позади полка, в довольно дальнем расстоянии"; за это упущение полковой командир был арестован на двое суток.
Точно также 22 сентября подверглись аресту командиры Ярославского и 39 Егерского полков за то, что в их частях произошли беспорядки и воинскими чинами были оказаны притеснения Баденским жителям в местах расквартирования этих полков.
14 июня 1812 года Барклай де Толли объявил в приказе о том, что им замечено, что Копорский полк был "совершенно разбросан, ружья имел в куче и без надлежащих караулов"; полковой командир был арестован на двое суток.
Причины, вызвавшие эту дисциплинарную меру, заключались в упущениях по сохранении вверенных командирам частей в должном порядке на марше, в военное время, почти в виду неприятеля; строгость наказания, оправдывалась военным временем и вполне соответствовала вине командиров, арестование же за дурной парад уже явилось данью плац-парадному направлению и экзерциргаузному режиму.
Замечания за дурное прохождение церемониальным маршем продолжали отдаваться в приказах по гвардейскому корпусу. 9 октября 1817 года было объявлено высочайшее замечание кавалерии за то, "что во время похода забыт совсем ход церемониального марша".
13 июня 1818 г. было предписано гвардейским частям ходить церемониальным маршем "по местам камнем вымощенным, дабы к приезду Его Императорского Величества приучить нижних чинов к прохождению церемониальным маршем, соблюдая верность и равенство шага по каменной мостовой".
Приказом 8-го декабря 1816 г. устанавливалась скорость шага: при тихом марше не более 75-ти и не менее 72 шагов в минуту, а при скором не более 110 и не менее 107 шагов.
При высочайшем смотре 16 мая 1819 г. было Государем, между прочим, усмотрено, что "Семеновской полк прошел со взводными дистанциями не чисто, у многих взводов левые фланги были назади, надлежащей тишины в шеренгах не было, много колен было согнутых, ногу подымали не ровно, носки были не вытянуты, некоторые дистанции между взводов были велики, замечательно дурно равнялись в 1-м батальоне оба взвода 3-ей роты;
Московский полк прошел оба раза весьма дурно, взводы равнялись не чисто, должной тишины в шеренгах не было, все дистанции между взводов были велики, сомкнутыми колонами равномерно дистанция от замыкающих унт-офицеров до передних шеренг следующих взводов были велики, офицеры не чисто шли и шпаги дурно и не ровно держали;
Гв. конный полк прошел шагом с взводными дистанциями хорошо, кроме шт. р. Захаржевского, которой не умеет левой руки держать, сомкнутыми колоннами рысью сей полк прошел изрядно, второй полуэскадрон 6-го эскадрона был отставши; артиллерия пешая прошла хорошо, у конной же одно орудие, быв неисправно, не могло пройти с прочими, за что и делается замечание ген.-м. Козену (орфография Государя Александра Павловича сохранена).
В приказе от 12 января 1819 г. было замечено, что, "когда духовная церемония проходила мимо, от непозволительного любопытства во фронте и которому подали пример некоторые из господ офицеров, ряды уже были смешаны и не было в батальонах надлежащего равнения";
относительно же драгунского и уланского полков было изложено: "посадка господ офицеров не уравнена; у многих левые локти совсем отделены от тела, кисть левой руки не на месте, сабли дурно и не ровно держат"; приказ оканчивался предложением начальникам внушить офицерам, что, во всяком случае, им следует быть примером подчинённым и что ловкость и точность офицеров во фронте, украшая их самих, служит важным способом к превосходному устройству войска".
Наконец, приказ 31 марта 1826 года касался подробностей высочайшего смотра кавалерии; Государь (Николай Павлович) изволил заметить неравномерность аллюра, несоблюдение дистанций, отсутствие равнения и неправильное держание сабель в полках легкой кавалерии.
Много труда тратилось на разводы. Герлах, бывший прусский генерал-адъютант, под 18 июля 1828 г. заносит в свой дневник: "14-го числа опять был развод; прохождением караула, состоявшего из 21-го человека, занято было много лиц, между прочим, 31 генерал и множество адъютантов". На двух нижних чинов приходилось по три генерала!
Конечно, неумолкаемо раздавались голоса против увлечения разводами и парадами, против муштры, которая внушала почти благоговение. Академик Паррот писал императору Александру I: "Немного больше, немного меньше дрессировки, это теперь не решает участи государства, другое дело - дух солдата; пусть он будет гордиться тем, что он Русский, обожать своего монарха и любить свою родину".
Это голос штатского человека. Но вот что писал граф Иван Федорович Паскевич, кажется, достаточно сведущий в военном деле: "Я требовал строгую дисциплину и службу, я не потакал беспорядкам и распутству, но я не дозволял акробатства с носками и коленками солдат; я сильно преследовал жестокость и самоуправство, и хороших храбрых офицеров я оберегал. Но к горю моему экзерцирмейстерство все захватывало".
Развод между тем составлял не только средство воспитание войск, но его цель. Чтоб избежать каких либо замечаний, войсковые начальники стали прибегать к хитрости: они наряжали в караулы 1-го отделения офицеров из других батальонов, конечно, офицеров вполне проникшихся "разводною наукою".
Это было замечено Государем (Александр Павлович), о чем и последовал приказ по корпусу 30 января 1817 года. По поводу этого приказа цесаревич Константин Павлович писал начальнику штаба гвардейского корпуса:
"Скажу вам, что нечего дивиться тому, что полковые командиры выбирают и одних и тех же посылают офицеров в 1-е отделение на разделку, ибо ныне завелась такая во фронте танцевальная наука, что и толку не дать; так поневоле пошлешь тех же самых офицеров, точно как на балах обыкновенно увидишь, что прыгают французский кадриль всегда одни и те же лица, пары четыре или восемь, а другие не пускаются.
Я более двадцати лет служу и могу правду сказать, что во время покойного Государя (Павла Петровича) был из первых офицеров во фронте, а ныне так премудрено, что и не найдешься".
Для однообразного исполнения различных перестроений и ружейных приемов было повелено присутствовать при разводах флигель-адъютанту Клейнмихелю (Петр Андреевич), который обо всех ошибках представлял Государю записки. В приказе по гвардейскому корпусу от 13 февраля 1819 года был объявлен целый ряд указанных ошибок, с присовокуплением, что некоторые из них делаются "в пятый, шестой и даже в восьмой раз".
Присутствовать при разводах были обязаны все адъютанты для принятия пароля. На отсутствующих налагались взыскания; так, приказом от 8 августа 1817 г. был арестован на три дня адъютант л.-гв. Измайловского полка, как отсутствовавший на разводе.
Увлечение разводом и плац парадными тонкостями переходило всякие границы. Барон А. Е. Розен, офицер Финляндского полка, передает в своих записках, что одним из совершеннейших знатоков экзерциргаузного дела был саперный полковник Люде. "Этот архи-профессор (пишет Розен) ответил генералу К. И. Бистрому, спросившему его мнения об учившемся 1-м батальоне лейб-гвардии егерского полка:
Хорош, ваше превосходительство, славно учится, но, когда стоить на месте, то жаль, что приметно дыхание солдат; видно, что они дышат". Этот полу-анекдот известен, но в записках Розена он приобретает особый интерес, как приуроченный к определенным личностям.
Все делалось напоказ. Странным на современный взгляд представляется приказ августейшего командира гвардейского корпуса от 1 июля 1827 года. Великий князь Михаил Павлович делал замечание о том, что "в некоторых полках шинели вообще, а в особенности воротники сделаны таким образом, что оные не надеваются и не застегиваются на мундире способно, покойно и хорошо";
великий князь вынужден был объявить такую азбучную истину, что "шинель солдату дается не просто для щегольства, но для предохранения оного от погоды".
На следующий день великий князь отдал еще более любопытный приказ: "Все вещи, солдату даваемые, суть необходимы, шинель в числе самых нужнейших, и чехол, ее от погоды охраняющий, не есть прикраса, и следовательно, выводить в строй с шинельными чехлами, соломою или картузною бумагою набитыми, оставляя шинели дома, значит терять из виду пользу ее употребления, превращая полезнейшую вещь в обманчивую только наружность".
Удобство при носке обмундирования ставилось на задний план. И. И. Венедиктов, офицер Волынского полка, описывает головной убор в таких выражениях: "Это большая, кожаная, обтянутая сукном кадушка, разными металлическими прибавками, всего весом в несколько фунтов, и пригонялся он на голову вплотную, да еще так притягивался в подбородку, что у другого глаза выпучивались".
Да и сами воинские чины не заботились о том, чтобы обмундировка их не стесняла. Несколько раз в приказах по гвардии (например, 16 января 1818 г.) подтверждалось запрещение чересчур перетягивать портупеи, что делалось из мнимого щегольства. Любопытную записку генерал-адъютанта Красовского (Афанасий Иванович), испещренную собственноручными замечаниями императора Николая I, удалось мне видеть в одном из архивов.
Красовский предлагал Государю ввести новую форму обмундирования и, между прочим, рекомендовал поясную портупею. Государь, близко знакомый с нуждами войска и опытом ознакомившийся с условиями военной службы по своей прежней службе в войсках гвардейского корпуса, положил резолюцию; "Мы носили эти портупеи и знаем, что даже в кавалерии с трудом удержаться можно от перетяжки; в пехоте от того были грыжи".
14 октября 1811 года было запрещено, под угрозою выписки из гвардии, подпрапорщикам и юнкерам гвардейского корпуса ходить в партикулярных платьях. 28 апреля 1818 г. приказом по корпусу был арестован на месяц подпоручик л.-гв. семёновского полка Ржевский, который, рапортуясь больным, был встречен полковым командиром на улице в партикулярном платье.
27 ноября 1832 г. великий князь Михаил Павлович отдал приказ о том, что на Литейной улице ему повстречался офицер, ехавший в фуражной шапке и старавшийся скрыться в ближайших домах соседней улицы, как только он заметил великого князя; дежурный адъютант последнего разыскал неисправного офицера, который оказался прапорщиком л.-гв. преображенского полка Арсеньевым.
Так как означенный прапорщик был несколько месяцев пред тем замечен корпусным командиром в не нахождении на месте во время своего дежурства по 3-му батальону л.-гв. преображенского полка, то великий князь справедливо усмотрел, что Арсеньев "не дорожит ни честью носить мундир того полка, в котором числится, ни службою в гвардейском корпусе; а потому и вошел с представлением о переводе его в армию.
9 января 1831 года приказом по корпусу было повелено "ваты в груди офицерских мундиров вовсе не класть". 11 апреля 1832 г. в приказе было объявлено, что великий князь (Михаил Павлович) встретил некоторых офицеров и нижних чинов не по форме одетыми; так, л.-гв. конного полка штабс-ротмистра Анненкова в виц-мундире; фейерверкера 1-ой артиллерийской бригады в шелковом галстухе и перчатках, а чинов гвардейского экипажа с расстёгнутыми чешуями;
взамен того, нижние чины л.-гв. Преображенского полка и л.-гв. конной артиллерии были усмотрены великим князем "отлично опрятно одетыми, отменно внимательными, ловкими".
21 октября 1832 года был арестован на неделю прапорщик л.-гв. Московского полка князь Хованский за то, что при встрече с корпусным командиром отдал ему честь, "имея шляпу с поля". 26 декабря 1833 г. было объявлено замечание начальнику гвардейской кирасирской дивизии генерал-адъютанту графу Апраксину и строгое замечание генерал-майорам барону Мейендорфу (Егор Казимирович) и Кошкулю (Петр Иванович) за то, что они "находились в параде в шитых мундирах, тогда как надлежало им быть в полковых мундирах".
Великий князь строго наблюдал, чтобы "убор" его лошади вполне соответствовал мундиру, в который он был одет. Раз как-то шталмейстер великокняжеского двора Ушаков (Павел Петрович), по рассеянности, распорядился оседлать лошадь к разводу, бывшему в экзерциргаузе, с убором не той части войска, которой мундир надел его высочество.
Великий князь совсем не сел на коня, оставаясь пешим. По окончании развода Михаил Павлович позвал Ушакова и встретил его вопросом: "а ты что сегодня сумничал?" На признание Ушаковым своей вины, великий князь сказал ему: "виноват, так стань в угол".
Привычка одеваться в партикулярное платье осталась у русских офицеров со времени взятия Парижа русскими войсками. После возвращения гвардии из похода во Францию, офицеры, которым было разрешено одевать фраки в Париже для избежания столкновений с французами, продолжали носить их и в Петербурге.
Зрелище совершенно новое и от того довольно странное в воинственно-придворном Петербурге: как на улицах, так везде, отсутствие военных мундиров, генеральских и офицерских -все ходили во фраках.
Александр Федорович Львов рассказывает в своих записках, что в день бунта 14 декабри 1825 г. он отправился отыскивать Измайловский полк, будучи одет в партикулярной бекеше и круглой шляпе. Естественно, что с такой привычкой приходилось бороться начальствующим лицам.
Душа воинской службы, дисциплина, поддерживалась корпусными командирами. А. А. Закревский, дежурный генерал Главного Штаба, 27 февраля 1822 г. писал Г. Д. Киселеву: "Нежность и приветствие пустое есть вред настоящий для службы, и давать солдату чувствовать, что не может его наказывать унтер-офицер и фельдфебель, это значит внушать солдату нашему их не слушать.
Наш солдат не есть иностранный, его надо держать в руках и чтобы боялся поставленных над ним начальников, которые имеют право всегда его наказывать, но всегда отпускать ему всё принадлежащее и ничего не удерживать, пещись о нем, быть строгу, но справедливу".
Иначе говоря, Закревский проповедовал необходимость разумной строгости. 20 апреля 1818 года было приказано представлять к выписке из гвардии нижних чинов, замеченных "в худом поведении", так как гвардейский корпус должен был являться "во всех отношениях отличным и примерным для других войск".
23 декабря 1826 г. корпусный командир объявлял, что им усмотрено нахождение под судом таких нижних чинов, которые имеют за долголетнюю службу нашивки; по мнению же корпусного командира, "невероятно, чтобы люди, прослужившие более 10 или 15 лет беспорочно, могли переменить образ своего поведения и впадать не только в пороки, но даже в преступления"; посему рекомендовалась большая разборчивость при удостоении нашивками.
Любопытным является запрещение офицерам появляться вне службы на улице вместе с нижними чинами, хотя бы то были их родственники. Приказанием по корпусу от 11 апреля 1833 г. объявлено, что Михаил Павлович видел, как на Дворцовой набережной прапорщик л.-гв. Измайловского полка Фон-Баранов 2-й шел рядом с вахмистром школы гвардейских юнкеров Перовским.
Прапорщик был арестован на три дня, а в приказе было подтверждено, "чтобы господа офицеры отнюдь не ходили по улицам рядом с нижними чинами, хотя бы то были ближайшие их родственники, под опасением строгого за ciе взыскания, исключая однако ж воспитывающихся в кадетских корпусах; ибо сии не считаются на службе, тогда как юнкера, будучи зачислены в полки, состоят на действительной службе".
Прапорщик Поцейко, встретив на одной из петербургских улиц знакомого кадета, разрешил ему одеть шапку; случайно это увидев Михаил Павлович, гневно спросил офицера: "Разве он тебе отдает честь? Вот пред чем он отдает честь! - продолжил великий князь, указывая на эполеты прапорщика. "На гауптвахту!" И прапорщик отсидел под арестом сутки.
Деятельность Михаила Павловича, клонившегося к поддержанию дисциплины в гвардейском корпусе, была обширна. Однако оценка этой деятельности не всегда производилась беспристрастно. Ф. Я. Миркович, конногвардейский офицер, а затем директор 2 кадетского корпуса, относился отрицательно к настойчивости великого князя поддержать дисциплину в гвардии.
"Сохранение дисциплины в его глазах являлось не средством для воспитания, а главною целью всего военного строя; под влиянием грустных событий, происходивших при восшествии на престол императора Николая Павловича, великий князь видел в усиленных требованиях службы лучшее средство отвратить молодое поколение от увлечения либеральными мечтами; напускная суровость вошла у него в привычку, и в официальных сношениях с подчиненными подчас он бывал весьма неприятен; нередко позволял он себе насмешки, колкости и глумление над окружавшими и подчиненными, что ставило их в положение в высшей степени неприятное".
Между тем по справедливости деятельность великого князя к поддержанию дисциплины должна быть признана вполне правильной в своей основе.
В приказе 20 февраля 1826 г. великий князь говорил о посещении Кавалергардского полка. Дежурный по полку ротмистр Львов не тотчас явился к великому князю, а дежурный по 3-му дивизиону поручик Полетика совсем в казармах не находился; за эти упущения офицеры были арестованы, первый - на восемь дней, а второй - на три недели.
20 сентября 1833 года по корпусу объявлено было, что при посещении Михаилом Павловичем кирасирского Его Величества полка были усмотрены им дежурные офицеры не по форме одетыми, в расстёгнутых мундирах и без оружия, в дежурной же комнате, "вокруг дивана, были подушки и шинели господ офицеров, на которых они лежали";
великий князь признал, что "это служит новым доказательством, до какой степени служба между офицерами л.-гв. кирасирского Его Величества полка распущена" и что "старшие офицеры не умеют себя поставить на такую ногу, чтобы младшие имели должное к ним уважение и чинопочитание; главная пружина воинской службы в сем полку между офицерами весьма ослаблена, а, напротив того, существует между ими непростительное панибратство".
6 октября 1833 года приказ принес немилость подпоручику л.-гв. Финляндского полка Леонтьеву. Леонтьев занимал караул во дворце великого князя, который из окна увидел, что в проход мимо Леонтьева полковника Квашнина-Самарина тот сидел на барьере, в шинели, курил трубку и не отдал чести этому штаб-офицеру, который, проходя к караулу спиной, не заметил проступка Леонтьева.
Великий князь, заключив, что подпоручик Леонтьев "не имеет ни малейшего понятия о чинопочитании, со стороны же общежития ни малейшего понятия о самой простой вежливости", признал, что Леонтьев не может оставаться в гвардии, "которая, как войско отборное, от коего во всяком случае можно требовать примерного состояния по фронтовой части, а кольми паче в чинопочитании, как главной и коренной силе всякого войска".
Применялись и другие меры для поддержания дисциплины. Государь изволил заметить, что на улицах попадаются нижние чины в нетрезвом виде. Как гласил приказ по корпусу от 31 июля 1818 года, "такие поступки, противные вообще порядку службы и подающие повод к неприятным происшествиям, унижают солдат в собственном их и товарищей мнении, и тем более не извинительны, что они, имея счастье находиться пред лицом Государя Императора и будучи отборным войском, должны службою и поведением своим быть примером для прочих войск";
этим приказом запрещалось посещение нижними чинами кабаков и разрешалась продажа вина в самих ротах.
Эту меру нельзя считать вполне достигшею цели, и декабрист Гангеблов (Александр Семенович) справедливо пишет: "Государь Александр Павлович каждый день делал прогулки то пешком, то на дрожках или санках, всегда один-одинешенек, если не считать его кучера Илью. На этих прогулках Государю случалось встречать солдат в нетрезвом виде. Такой беспорядок не оставался, конечно, без замечаний начальству.
Начальство, изыскивая средства, который поставили бы солдат в невозможность шататься по городу пьяными, возымело несчастную мысль завести кабаки по полкам, по одному каждой ротной артели. На первый взгляд ничего придумать лучше было нельзя: солдат не пойдет пить в городской кабак уже и потому, что в артели вино продавалось дешевле, да и напиваться ему у себя дома было свободнее, а охмелеет, из казармы его не выпустят.
Цель начальства, стало быть, достигнута. Но каковы же оказались последствия этой меры? Солдаты, ничем не стесняемые, сходились на выпивки целыми сборищами, а где сборище - там толки, особливо под чаркой". Приказом 6 января 1817 года запрещалось устройство в полках лотерей.
Приказом 24 января 1819 г. было объявлено, что до высочайшего сведения дошло, что "нижние чины лейб-гвардии драгунского полка, расположенные в Петергофе, рубили на дрова лес, находящийся в зверинце, и истребили часть аллеи, ведущей от развалин дома, принадлежащим князю Меншикову"; порубка была, конечно, запрещена, с предупреждением, что "если случится впредь подобное происшествие, то все офицеры и нижние чины того эскадрона выпишутся из гвардии, а полковой командир будет отставлен от службы".
Приказом от 4 октября 1822 года были запрещены сборища нижних чинов у Обводного канала, за Семёновским валом, где происходила игра в орлянку и на деньги.
Обращалось внимание на размер побегов нижних чинов со службы. Еще в сороковых годах, в высочайших приказах по военному ведомству, продолжали изъясняться высочайшие благодарности и замечания за малое или большое число побегов; так, в высочайшем приказе 17 марта 1843 г. был объявлен высочайший выговор нескольким командирам полков "за значительные побеги нижних чинов", причем было изложено:
"Государь Император изволит надеяться, что командир 2-го пехотного корпуса употребит все меры, от него зависящие, к уменьшению столь значительного числа бежавших нижних чинов и тем более, что из представленных отчетностей его величество изволил усмотреть столь разительное несходство в числе бежавших из полков одного и того же корпуса".
В виду такого общего требования, и начальство гвардейского корпуса прилагало со своей стороны усилие к уменьшению числа побегов. Приказом 26 октября 1819 года был поставлен в пример, гв. Павловский полк за отсутствие бежавших в течение девяти месяцев; Сибирскому же уланскому полку было замечено, что в нем число бежавших "превосходи далеко соразмерность".
Приказом 30 июля 1830 г. объявлялось о том, что побеги не прекращаются, "а особенно в гвардейской пехоте", и требовалось, чтобы начальствующие лица в гвардейских пехотных полках приняли меры к прекращению побегов, тем более, что за семь месяцев не было ни одного бежавшего в л.-гв. Уланском и Гусарском полках и обеих гвардейских артиллерийских бригадах, а между тем "служба в пехоте несравненно легче противу кавалерийской службы, а особенно противу артиллерийской".
Любопытны также приказы об отношениях к полиции. Приказ от 30 января 1817 года извещал, что полицейский офицер поручик Зимин отгонял во время парада кучера с санями штабс-ротмистра лейб-гвардии гусарского полка Масюкова; в это время подошел к Зимину Масюков и ударил его по лицу; за этот "непозволительно дерзкий поступок" Масюков был арестован на две недели.
Приказанием от 11 апреля 1834 года было запрещено гвардейским офицерам, "во время публичных съездов в театры, концерты и гулянья, распоряжаться чинами жандармской и полицейской команд".
С целью более полного и всестороннего воздействия офицеров на нижних чинов требовалось, чтобы офицеры присутствовали на всех занятиях и не покидали своих мест на марше и в походе. Приказом от 21 января 1818 года был арестован на неделю прапорщик Авершев за то, что команда, вверенная его начальствованию, была встречена Государем в беспорядке, а сам "не был при своем месте, но шел сзади пешком".
25 сентября 1819 года было объявлено, что гренадерский графа Аракчеева полк, будучи наряжен на погребение генерала Спренгтпортена (Георг Магнус) и возвращаясь в казармы, "шел в совершенном беспорядке, при батальонах не было штаб-офицеров, и даже обер-офицеров находилось не более трех, и те не на своих местах, шли вместе впереди в непростительной беспечности".
Приказ 11 марта 1830 года нес немилость л.-гв. Измайловскому полку. Государь, проезжая по Обухову мосту, усмотрел этот полк шедшим в совершенном беспорядке; в двух первых батальонах не было совсем командиров, а при третьем батальоне и вовсе не было штаб-офицера.
"Офицеры совершенно не находились на своих местах, нижние чины шли по обеим сторонам улиц, как кому хотелось; некоторые из фельдфебелей и унтер-офицеров, отдав нести ружья свои рядовым, шли без оных; словом, полк сей представлял какую-то толпу людей, не похожую на войско благоустроенное и в особенности гвардии"; за эти упущения были арестованы: полковники Анненков (Николай Николаевич) - на 7 дней, Норов - на 6 дней, а барон Штакельберг и Свиньин - каждый на 3 дня.
Гвардейским корпусом командовали последовательно такие выдающиеся лица, как граф М. А. Милорадович, И. В. Васильчиков, Ф. П. Уваров, Депрерадович (Николай Иванович), Войков, наконец великий князь Михаил Павлович. Отдавая дань времени, эти лица желали поддержать в корпусе дисциплину и создать при гвардии отборное войско.
Может быть, приемы, к которым прибегали корпусные командиры, представляются несколько своеобразными; но ведь оценку прошлого, имеющего почти (двух)вековую давность, нужно производить с крайнею осмотрительностью. И не взирая на известную "Семеновскую историю", на увлечение офицеров движением, поведшим к катастрофе 14 Декабря, гвардия в после Наполеоновское время, в общем являлась украшением Русского воинства.