Кишлак Хара. Афганистан 11 мая 1980 года.
6 часов вечера.
После 14 часов боя в кишлаке Хара.
Неожиданная тишина резанула по ушам с силой ядерного взрыва. Скрываясь в темных уголках строения от яркого пламени горящей крыши, подожжённой огнём из вражеского ДШКа, мы судорожно пытались найти выход из тупика, в который нас загнала Судьба и командование батальона. Окружённые со всех сторон, мы чувствовали, что шансов выжить у нас не было. Плен, это самое страшное, чего мы все боялись больше смерти. Плен, это та-же смерть, но растянутая во времени. Когда ты ещё жив, но уже мёртв. И никто не поможет, не спасёт, не придёт на помощь. В плену ты можешь рассчитывать только на себя. Для советского солдата – плен, хуже смерти. А для офицера – хуже в десять раз. За пленного солдата платили 150.000 афгани, за офицера давали в два раза больше.
В военном училище нас учили убивать, умирать, идти в атаку, защищать свою Родину, нас учили грамотно и быстро стрелять из орудий разного калибра. Но никогда не учили выживать. Мне трудно представить, чтобы так, как американским вояками, советским бойцам выдавали некие бумажки, на которых было-бы написано «Я – советский солдат. Если вы меня не убьёте, то Советское государство оплатит все ваши расходы, вязанные с содержанием меня в вашем плену». Аналогичные бумаги выдавались солдатам армии США во время войны во Вьетнаме. Нужны-ли такие «да-дзы-бао» советскому солдату? Сомневаюсь. Причём сомневаюсь не в том, что их могли выдать, а в том, что Советское государство оплатит расходы.
Но продолжим.
18.00. Ночь – выколи глаза. Абсолютная тишина, как в морге. И запах такой-же. От усталости бьёшься головой о планету и теряешь сознание. Но тут-же просыпаешься, при звуке, отдалённо напоминающем скрип песка под ботинками. И тогда пульс начинает рвать грудную клетку, лишь усилием воли заставляя сердце стучать в ритме барабанной дроби. Осматриваюсь, пытаясь хоть кого увидеть. В блеске затухающего пламени сверкают глаза бойцов, в которых скрыто нечто большее, чем страх за свою жизнь. Нас осталось чуть более десяти. Раненые засыпают в глубине хлева, куда мы их складывали пачками в течении дня. Мы смотрим друг на друга и всё понимаем. Пытаемся по новому ощутить свои последние минуты жизни. Спроси кукушку, сколько нам часов осталось жить, она-бы ответила: - «Ку-ку»
Неожиданно, кем-то подтолкнутые в спины, мы начинаем обниматься, прощаясь с этим миром и друг с другом. Последние слова перед смертью самые искренние. Не стесняясь их, мы говорим шёпотом обнажая свои души и собираемся с силами для последнего, самого тяжёлого рывка. До реки Печь-дара около ста метров. Со всех сторон вновь раздаются вопли, пугающие своей близостью. Нас разделяют несколько метров темноты и стены дувана. Ещё днём я заметил среди атакующих нас «духов» несколько людей в черной одежде. Тогда я не знал, что это самый опасный противник. В черную одежду перед боем одеваются мусульмане, ставшие «святыми джихада». Поклявшиеся на Коране убивать неверных везде, где встретят. Перед боем такие накачиваются наркотиками до состояния полного отсутствия болевого синдрома. Впоследствии, кто-то из борзописцев районного масштаба придумает закрученную байку о неких «чёрных аистах» - душманском спецназе. Само словосочетание – «душманский спецназ» у тех, кто прошёл горнило этой войны, вызывает улыбку. Вы можете себе представить партизанский отряд времён Великой Отечественной? Представили, а теперь представьте спецназ из партизан. Такое даже Квентину Тарантино в голову не придёт.
Специальные войска или войска специального назначения – штучный товар. Возможно там, в Харе он и присутствовал, с сим доводом могу согласиться с большой натяжкой, скажем так, им была поставлена задача взять в плен хотя-бы одного солдата или офицера в районе, нанесённом на карту с местом нашего десантирования полученной из-за предательства кого-то из ХАДА или Царандоя. Могу согласиться и с тем, что часть атаковавших нас душманов, были переодетые бойцы регулярной пакистанской армии, а может быть даже не переодетые, описываю одного из них, которого лично снял из автомата. Черная роба и черная чалма, но не такая, как те, что я видел на Джелалабадском базаре. Иначе завёрнутая на голову, было видно, что именно он командует атакой. Расстояние, между нами, не превышало пятидесяти - ста метров, с такого расстояния я легко попадаю в человеческий контур мишени – в военном училище был в составе сборной по армейскому многоборью, куда входили дисциплины по стрельбе из автомата, преодоление полосы препятствий, метание гранаты. Эти навыки мне очень пригодились в Харе. Так вот, этот господин, явно отличался от остальных не только цветом одежды, но и более массивной чалмой чёрного цвета. Взяв в прицел чуть выше точку прицеливания, так как я находился ниже метров на семьдесят – восемьдесят, я выпустил в его сторону пару пуль, одна из которых на 100 % попала ему в грудь.
Был-ли он т.н. «черным аистом»? И почему некто прозвал джихадистов «чёрными аистами» - непонятно. Почему не «черными гусями»? Или «черными петухами»? Может, потому что, с «аистами» воевать как-бы почётно, а с «петухами» – не столь? Не знаю. Но уверен, что среди тех, кто атаковал нас в первой половине дня в течении нескольких часов, часть из которых была одета в черную одежду, «черных аистов» просто не было. Хотя-бы потому, что мы валили их точно также, как и «черных петухов» будь они на их месте. И нам всем было плевать кто они. Пакистанский спецназ, или душманские «черные аисты». Мы тогда были частью Советских вооружённых сил, за нашими спинами стояла вся наша 66 бригада. Мы олицетворяли собой силу, от которой должны были «ссаться» разные там «черные аисты» или пакистанский спецназ. Потому что мы являлись отпрысками тех, кто брал Берлин, освобождал Прагу и Варшаву. Потому-то нас в училище не учили бегать от врага. Потому-то сила нашего духа превышала цифры, которые знали те, кто нам противостоял. Мы были непобедимы. И поверьте, такими и останемся. Навечно. Живые и мёртвые.
Ночь без звёзд. Полная темнота. Сунь голову в жопу соседа, будет светлей. Неожиданно вой, от которого поползли мурашки по коже, накрыл нас ещё одной безумной волной ужаса. Ранее просчитанный план выхода из боя, потому что смысл стоять до конца исчез с последними лучами солнца, мы стали выполнять молча, сжимая зубы и зыркая по сторонам, стараясь раствориться в окружающем нас мраке. Собрав раненых и оружие стали медленно выползать за периметр пуштунского дома, где держали оборону, рассчитывая спустя некоторое время достигнуть реки, чей шум не замолкал ни на минуту.
Но всё случилось слишком неожиданно. Словно камнепад на голову, со всех сторон света, куда ни брось взгляд, мы увидели возникающих из темноты зверей с красными от налившейся крови глазами смерти, которые хотели раздавить нас, растоптать, разорвать, вырезать наши сердца. И тут хриплый голос Заколодяжного вспорол воздух, хлестанув наши спины кожаной нагайкой.
БЕЙ!
И в это короткое мгновение, в эту секунду возникшую из страха, безумия и надежды, руки, ноги, тела сплелись в единый узел вопля всех страхов, посещавших нас ранее, и отчаяние, полное криков боли, потопило нас в своём исступлении. Обрушившись друг на друга с яростью, которую в себе не подозревали, мы стали расчищать себе путь в вечность, рассчитывая прихватить с собой хотя-бы одного врага. Мы дрались так, как никогда уже драться не будем. С отчаянием уже мёртвых, но почему-то ещё живых советских солдат. Мы все, дагестанцы, русские, армяне, украинцы, туркмены, казахи – олицетворяли собой один мир, мир победы. Мы не могли сдастся на милость врагу. Мы были готовы скорее умереть, чем позволить сгинуть своей чести, капитулировав перед неизбежностью. Справа пара бойцов хватают за стволы АК-74, потому что огнём можно поразить своего, и бьют ими схватившего за шею рядового из первой роты «пакистанского спецназовца». Вижу, как сквозь чалму из разбитой головы брызжет кровь, как кто-то, в пылу боя, не понять кто, наотмашь бьёт ломая челюсть какому-то «черному аисту». Как пакистанский спецназовец трусливо исчезает в ночи бросив оружие. Как ещё один «моджахед» ползёт в спасительную темноту, скрываясь среди камней Хары.
Их больше. Может быть человек двадцать, двадцать пять. Против наших десяти, усталых и измученных бойцов. Тех, кто остался в живых из более чем девяносто воинов, сброшенных на камни Хары. Они коренасты и умело управляются с оружием. Вот ещё один так называемый «черный аист» пытается схватить нашего раненого за корпус, но пулемётчик из Дагестана, высказывая что-то на своём родном наречии, используя язык глухонемых, объясняет тому всю бесперспективность его глупого поступка. И враг падает в песок с полным ртом сломанных зубов, которые вместе с кровью застревают в глотке. Справа выскакивает из темноты ещё один «пакистанский инструктор» и со всего маха бьёт по моей голове прикладом «бура». Боли не чувствую, на голове стальная каска, но духу кажется, что он победил. Я разочаровываю его ударом автомата в грудь, чувствуя, как ствол проникает в его тело. Он падает визжа, и тогда, ничего не соображая, наношу ему ещё несколько ударов в лицо стволом АК-74, ломая хрупкие кости. Останавливаюсь лишь когда чувствую, что его тело перестаёт подавать признаки жизни. В плотном, сжатом боем воздухе, скользит аура смерти, отмечая слабых. Оглядываюсь на клубок тел, в хриплом дыхании которых проскальзывают нотки пощады, то, что это духи, скорее догадываюсь. Их остатки исчезают в темноте, а по ощущениям понимаю, что нам удалось прорваться. Уже на берегу убеждаемся, что никого не потеряли. И это самое удивительное за весь день.
Не помню, сколько времени длился это скоротечный, как бросок ножа, бой. Но был он настолько яростным, что все вместе фильмы о войне, сделанные что нашими, что американцами, которые смотрел после Афганистана, вызывают во мне гомерический хохот. Особенно понравилась «9-ая рота».