Многие не верили в то, что Маяковский оставил после себя детей. Но как же ситуация обстояла на самом деле?
Он знал про свою дочь
Она сильно боялась, а причин для страха было много. В те времена, в годы, когда бушевала эпидемия сифилиса, последствия врождённой болезни были видны вокруг тут и там, а рассказы о мертворожденных младенцах составляли обычную часть обмена новостями о знакомых. Маяковский ещё виделся с Шамардиной, когда приезжал в Минск читать стихи. Но о повторной связи после того, что открыл ей Чуковский, и речи идти не могло. Они только поговорили – и расстались раз и навсегда.
Эта могла бы быть история, которая доказывала то, что детей у Маяковского никогда не было. Вот только на встрече с Шамардиной поэт поделился с Соней информацией о том, что у него уже есть дочь. В Америке. Ее звали Хелен, Элли, Леночка. Но больше ничего не сказал, поскольку даже не подозревал о том, что в СCCР у него есть и сын. Глеб-Никита – ребенок с двойным именем. Оба ребёнка не носили фамилию гения. Хелен – взяла фамилию бывшего мужа своей матери, Глеб-Никита – тогдашнего мужа своей матери.
Во времена отсутствия тестов ДНК и непопулярности презервативов, женщине надо было думать о том, кто мог быть отцом ее ребенка (а в начале века в СССР и, например, Германии царила настоящая сексуальная революция – Лиля Брик не только меняла временных любовников, но и передавала их подругам, к примеру). Мужчина же мог поверить или не поверить женщине, когда та сообщала ему о рождении ребенка. Единственным помощником выступали внешние признаки. Такая неопределённость – одна из причин, по которой отцовство Маяковского по отношению к девочке Хелен постоянно ставилось под вопрос. Ситуация с Глебом-Никитой была еще сложней: про него узнали только в двадцать первом веке и тут же поставили под сомнение вопрос об отцовстве Маяковского.
Ну, правда, мало ли людей хотели бы быть потомками легендарных поэтов? Даже если они успешны сами по себе. При жизни поэтов что-то об этих детях было не слыхать…
Жизнь Хелен
Во времена Перестройки и после нее вскрылось множество различных исторических и семейных тайн. Люди, которые до этого молчали, начали говорить. Всплывали сенсационные, шокирующие, искренние истории. В 1991 году, когда Союз прекратил существование, гражданка США Патриша Томпсон шестидесяти пяти лет вдруг рассказала, что ее отцом был Владимир Владимирович Маяковский. Эта новость быстро стала предметом обсуждения.
Но насколько можно было доверять словам указанной гражданки, почему она молчала раньше и почему заговорила теперь? Да и вообще, как так могло получиться, что у советского поэта появилась заграничная дочь. Ведь в то время за поездкой поэта в США следило несколько агентов КГБ, которые не давали Маяковскому контактировать с сомнительными людьми.
В 1925 году Маяковский отправился в путешествие, чтобы проведать своего друга Давида Бурлюка, художника-футуриста, в Нью-Йорке. Конечно, многие ждали от него поэтических вечеров – и он вечер за вечером читал публике стихи. На одном из таких вечеров он и встретился со свежеразведённой молодой женщиной, дочкой богатого немецкого землевладельца из Германии. Её имя — Элизабет, но она представлялась как Элли. Элли Джонс – по мужу. Ей только исполнился двадцать один год – пора любви и пора увлечения общественным счастьем. В лице Маяковского, поэта, воспевающего коммунизм, она нашла то и другое.
Интрижка была короткой, но бурной. Маяковский отлично понимал, что из-за отсутствия средств контрацепции в США он оставлял ребенка. Хотя, конечно, не каждое зачатие ведет к родам – выкидыши в первые месяцы так часты, что их даже не замечают. И, конечно, всегда остаётся вариант, который выбрала Соня Шамардина. Аборт. Так что полной уверенности в будущем зародыша в утробе Элли у Маяковского не было.
Встретились всего один раз
Элли Джонс находилась в трудном положении. В Советской России были отменили все законы, согласно которым дети считались незаконнорождёнными: если родился, значит все законно. Здесь боролись с ханжеством в отношении детей и матерей-одиночек – было целое пропагандистское направление, нитью прошедшее сквозь всю советскую историю. В СССР двадцатых аборты были доступны и настолько безопасны, насколько это позволяли технологии начала двадцатого века. В США всё было куда сложней. Сама борьба против абортов пришла в СССР из США.
Элли очень повезло, что ее муж согласился дать ребенку свою фамилию. Они в то время уже находились в разводе, а рождение ребенка вне брака считалось позорным делом. Дав ребенку свой фамилию, мужчина поставил всего одно условие. До его смерти никто вне семьи – по крайней мере, никто в США – не будет знать, что ребёнок родился не от него. Элли и сама решила, что тайна должна остаться при ней. В США усиливались антикоммунистические настроения. Быть дочерью поэта из СССР и матерью такой дочери значило подвергать свою жизнь опасности.
Тем не менее, женщина посчитала важным сообщить Владимиру о дочери. Предупредив, конечно, о том, что информация не должна стать публичной. Им даже удалось организовать встречу, чтобы Маяковский посмотрел на девочку. К тому времени ребенок уже обрела двойное имя – Хелен Патриша. Ей исполнилось три года. Маяковский добыл себе визу во Францию и приехал в Париж. Теоретически – снова для того, чтобы воздействовать на умы. Из Парижа он отправился в Ниццу, где уже ждали его Элли и маленькая Патриша. Семья – а в эти так быстро летящие дни они были, без сомнения, семьёй - совсем не долго пробыли вместе. Маяковский вернулся в СССР и застрелился. Патриша же быстро забыла о странном, недолгом папе из далёкой-далёкой страны.
Мать рассказала Патрише правду, когда той исполнилось девять лет – то есть, когда достигла возраста, в котором дети уже умеют хранить хотя бы какие-то секреты. Девочка обещала матери и тому, кого она прежде – как и все вокруг – считала её отцом, что никому не расскажет правды. Она прожила обычную для американской девочки, девушки и женщины жизнь. Училась в художественной школе, потом в колледже (юриспруденция), затем – в университете. За жизнь она трижды стала магистром. Первый раз защитила работу по социологии, второй – по семейным отношениям, в третий – по педагогике.
В двадцать восемь сыграла свадьбу, от мужа получила фамилию – Томпсон. В сорок восемь развелась. В браке родила сына, который стал адвокатом. Его зовут Роджер Томпсон. Тот продолжил линию Томпсонов, усыновив с женой малыша из Колумбии. Мама Патриши умерла, когда той было шестьдесят. Умер и отчим. В СССР наступила Перестройка и гласность, потом СССР вообще исчез. И только тогда час настал. Таков был рассказ Патриши в девяносто первом году.
Ребенок после интрижки
В двадцатые годы в СССР были популярны открытые браки. Подобными забавами раньше тешились дворяне – но только теперь принадлежать к элите, чтобы предаваться плотской любви с посторонними паре лицами, было не надо. В таком браке жила Лиля Брик – самая известная возлюбленная Маяковского. В таком же браке жил скульптор Антон Лавинский.
Причём жену он уведомил об открытости брака, так сказать, без предупреждения – ничего с ней не обсуждая. Я могу с кем хочу, мол, и ты тоже, конечно, можешь. Ведь брак – это союз двух сердец и двух финансовых единиц в одно домохозяйство, а плотская любовь – лишь потребность тела…
Елизавета Лавинская – хотя все звали её просто Лилей – потребностей тела вне потребностей души не имела. Она желала мужа. Но плоть мужа была занята бесконечными девушками – молодыми художницами, натурщицами, просто случайными знакомыми богемного круга. Лиля посмеивалась над ревностью Лавинской, предлагала ей то одного своего бывшего полового партнёра, то другого, с рекомендациями вроде «в деле хорош». Лавинская отметала всё. И представить было невозможно, что эта женщина однажды падёт в чьи-то объятья…
Другом Лавинских был Владимир Маяковский. Он нередко бывал у них в гостях. Дружба эта привела однажды к роману с Елизаветой – тихому и скромному, поскольку роман был для Елизаветы так же мучителен, как и брак, от боли которого она спасалась в любви Маяковского. Через некоторое время родился мальчик. Он считался сыном Антона. Его назвали Глебом-Никитой. Позже, став скульптором, он подписывался просто Никитой – к чему усложнять? Не усложнять было кредо его жизни. Поэтому он молчал. Может быть, ещё и в память о своей матери – времена настали новые, требовательные к моральному облику советской женщины. Признать, что у матери был мужчина на стороне, значило запятнать её имя.
По крайней мере, так объясняла его дочь Елизавета, тоже скульптриса, когда в двадцать первом веке громко, на всю страну заявила: она – внучка Маяковского.
Этого не может быть!
Основная реакция биографов Маяковского, хранителей памяти о его жизни и творчестве была невосторженная: чего они добиваются? Конечно же, и Патришу, и Елизавету попросили предъявить доказательства родства с Маяковским. Патриша отвергла с негодованием, хотя в итоге косвенные доказательства – в переписке Маяковского – отыскали. Но… вопрос с тем, от кого могла родить женщина во времена сексуальной революции двадцатых, оставался открытым. Тест ДНК Патриша делать отказалась. Никакой иной документации, подтверждающей родство, по понятным причинам не предоставила и представить не могла.
Елизавета же Лавинская с сожалением отметила, что также не может предъявить доказательств. Маяковский не писал о своём сыне и, скорее всего, вообще о нём не знал. Романов у него было много. Были некие записи Елизаветы Лавинской-старшей, которые можно было опубликовать не раньше, чем через шестьдесят лет после её смерти – но по их изучению оказалось, что и там не упоминается роман с Маяковским. Тем не менее и Патриша, и Елизавета были тверды в убеждении, что генетически продолжают великого поэта.
После смерти Патриши удалось уговорить её сына Роджера сдать анализ ДНК. Сдала его и Елизавета. Правда, пробы сравнивали не с образцами тканей Маяковского – только друг с другом. При таких пробах можно понять родство людей друг с другом, но редко – с общим предком. Елизавета и Роджер встретились на передаче «Пусть говорят», чтобы узнать, могут ли они считать друг друга двоюродными братом и сестрой.
Вердикт был однозначен: могут. Эти двое – в кровном родстве друг с другом. Конечно, такое возможно по любому общему дедушке или бабушке, не обязательно по Маяковскому, но… круг людей, которые общались и с Элли Джонс в США, и с четой Лавинских в СССР, ничтожно мал. Он, можно сказать, очерчен вокруг одного человека. И его звали Владимир Владимирович Маяковский.