Найти в Дзене
Глеб Борисыч

Хата с краю

Я и так не слишком стремлюсь к человеческому обществу, а когда бывает редкая удача остаться на время вообще одному — я просто ликую и думаю: «Повезло!». Так что это история про везение. Как-то по весне поехал на три дня в деревню, чтобы просто там побыть. Это надо на машине ехать шесть часов, просто — жжжж! — ехать, и радио подпевать. Если есть в жизни что-то более захватывающее — вы расскажите, я, может, потом как-нибудь попробую. Сначала я подготовился, купил в дорогу новые дворники. И это были самые шумные дворники в мире. Когда включаешь медленный режим, то они раз в шесть секунд делают ШИХ-ШИХ — а я уже успеваю забыть о них и каждый раз вздрагиваю от неожиданности. А когда включаешь быстрый режим — они делают ШИХ-ШИХ-ШИХ-ШИХ-ШИХ и бесят вообще непрерывно. И вот я близко уже, подъезжаю. Деревня — она типа в самом конце шоссе, дальше ничего нет. Асфальт тут дрянь, конечно, но зато на всей дороге я один, а по бокам лес. И деревья уже в зеленоватой весенней дымке, и подснежники по обо

Я и так не слишком стремлюсь к человеческому обществу, а когда бывает редкая удача остаться на время вообще одному — я просто ликую и думаю: «Повезло!». Так что это история про везение.

Как-то по весне поехал на три дня в деревню, чтобы просто там побыть.

Это надо на машине ехать шесть часов, просто — жжжж! — ехать, и радио подпевать. Если есть в жизни что-то более захватывающее — вы расскажите, я, может, потом как-нибудь попробую.

Сначала я подготовился, купил в дорогу новые дворники. И это были самые шумные дворники в мире. Когда включаешь медленный режим, то они раз в шесть секунд делают ШИХ-ШИХ — а я уже успеваю забыть о них и каждый раз вздрагиваю от неожиданности.

А когда включаешь быстрый режим — они делают ШИХ-ШИХ-ШИХ-ШИХ-ШИХ и бесят вообще непрерывно.

И вот я близко уже, подъезжаю. Деревня — она типа в самом конце шоссе, дальше ничего нет. Асфальт тут дрянь, конечно, но зато на всей дороге я один, а по бокам лес.

И деревья уже в зеленоватой весенней дымке, и подснежники по обочинам, и в приоткрытое окно пение птичек, и остался последний километр, и в ю-ю-юном месяце апреле, в ста-а-аром парке... БДБДБДБД-БЫД-БЫД-быд-быд...

Я остановился и открыл дверь. Весенняя тишина нарушалась громким шипением выходящего воздуха.

Так.

Мне нужно было проехать пятьсот километров. И на четыреста девяносто девятом я поймал болт в колесо. Не шуруп, не гвоздик. Огромный болт с тупым концом, толщиной с мой мизинец и длиной с два.

Колесо закончило шипеть. Вокруг бушевала зеленоватая дымка весенних деревьев, пели птички. С обочины смотрели ублюдские подснежники.

Ну ладно, делов-то, это же история про одиночество и самостоятельность, правильно?

Достал домкрат, ключ-баллонник и докатку. Докатка, если вы не имели счастья столкнуться — это такое маленькое запасное колесо, с которым машинка выглядит юродивой, как какающая собачка, и её жалко.

И вот тут выяснилось, что комплектного вольвовского баллонника хватает только на три гайки. А потом он выходит из строя. Это особенно неприятно, когда всего гаек пять. И колесо мне не снять.

Самый крупный и наглый подснежник с обочины оглушительно захохотал.

Короче, я стою в километре от латвийской границы, машины здесь не ездят, люди не ходят, до шиномонтажа двадцать пять километров и телефон еле ловит. А, и ещё у меня целый вагон самоиронии.

Но поскольку это история о везении, мне удалось на обрывках латвийского роуминга дозвониться до единственного знакомого в райцентре, и он меня узнал, и привёз нормальный баллонник, и показал, где автосервис.

Так что со второго раза я таки до деревни доехал. И был там главным! Ну, потому что я просто был там один. И в этой деревне, и ещё в соседних двух. Как в детском стишке:  «...больше в деревне никто не живёт».

Я вот вечно рассказываю вам истории, какой я офигенный дачник, но это всё, оказывается, враньё. Ну или это я раньше был так хорош, а теперь цивилизовался и могу только еду через приложение заказывать. А через пограничную реку вплавь за сенбернаром уже не могу.

Короче, легко быть крутым, когда приезжаешь на готовенькое.

Сейчас не так: дом всю зиму простоял пустой и нужно его реанимировать. Я хоть и на два дня приехал, а все равно надо как-то жить.

Открываешь дверь — и изнутри дома веет могильным холодом и кислой сыростью. Долго кормишь печку бумажками, как будто заново приучая её пользоваться тягой. Потом долго раскачиваешь газовый баллон (у нас элитное жильё) и ждёшь, пока газ из него просочится в плиту.

Все деревянные предметы, которые трогали руками, покрыты пушистой плесенью — стулья, ножи, разделочные доски, подставки под горячее. То же с полотенцами, тряпками и мылом. Наверное, всё остальное плесенью тоже покрыто, только не так явно. Брр.

Идёшь на колодец за водой и в сарай за дровами. Передвигаться по дому и всем придомовым постройкам нужно строго пригнувшись — везде стерегут низкие дверные косяки. В детстве я разок пытался въехать на велике прямо в сарай. И в некотором роде таки въехал. Прямо в сарай.

К вечеру в доме наступает уют: жарко, светло, необходимый минимум предметов очищен от плесени, готова еда и чай налит. Можно отдыхать.

У меня с собой ещё книжка была по древней истории, но я, ей-богу, читать её больше не стану. Полчаса чтения — и что, вы думаете, я теперь знаю?!

Австралопитеки — не из Австралии.

Неандертальцы — не наши прямые предки.

Древние люди перешли из Евразии в Америку пешком по земле.

Нафиг мне такие культурологические потрясения.

Кстати о потрясениях. Ночью в полной темноте слышно, как по одеялу, громко шурша, переставляет лапы какой-то жук. Даже можно различить, что он прихрамывает на заднюю лапу. Вот так лежишь во тьме, совершенно один в этом мире, и тут неплотно закрытая створка шкафа берёт и — ИИИИИИИИИИИИИиииии! — медленно открывается.

Психологический эффект не хуже, чем от падения гитары у изголовья кровати. Только гитара производит испуг сразу во всём организме, а скрип шкафа проходит от горла по пищеводу до самого твоего, кхм, дна, и дальше расползается по рукам и ногам ледяными иглами.

Но засыпается от пережитого особенно сладко.

День в деревне очень длинный. Вот ты проснулся, стряхнул с себя всех крылатых насекомых, которые за ночь налетели с потолка, повалялся всласть. Потом встал, затопил печку, умылся, приготовил завтрак, принёс воды, принёс дров, чего-то там ещё прибрался, обошёл дозором деревню, ещё чайку попил, на крыльце посидел — а на часах только одиннадцать утра.

А в городе только присядешь почту проверить — и хоп, пять часов прошло.