Продолжаю свою вольную и развёрнутую трактовку повести Виктора Пелевина "Затворник и Шестипалый". Сегодня хотелось бы сказать ещё несколько слов о птичьем "социуме", сообществе, что находится близ кормушки, что усиленно готовится к решительному этапу...
Итак. Первая строка повести словно пощечина, наотмашь. Отвали. Грубо и резко, прямо и чётко. Отвали, не мешай смотреть.
Напоминает то, как если бы учитель решил испытать решимость своего ученика, хотя все проще, для Затворника Шестипалый пока ещё просто прохожий, турист, что ненадолго покинул свою социальную орбиту. Что же касается самого Затворника, то он настолько успешен и самодостаточен, что может позволить себе просто смотреть на вещи, приподняв клюв чуть выше горизонта, что-то там созерцать, тогда как совсем неподалеку, фактически в поле зрения, бушует и беснуется галдящая толпа.
Тот же чье внимание он привлекает, невольно склоняет голову перед настоящим чудом. Сосредоточенность чужого ума на чём-то высшем производит мощнейшее, неизгладимое впечатление. Это нечто из области паранормальных способностей, ведь большинство сородичей Шестипалого и не вспомнят, когда могли успокоиться, привести в порядок свои мысли. Свобода от суеты - привлекает к себе, располагает всякого, кто ищет покоя. В рамках народной модели вселенной успокоиться может позволит себе лишь, тот кто занимает хорошее место возле кормушки, да и то ненадолго.
И это яркое, очень контрастное противопоставление: с одной стороны галдящая толпа, и отрешённый мудрец с другой.
Вообще в «Затворнике» автор проехался по социуму задорно-жёстко, достало видимо, чего уж. Обособление Затворника от галдящей толпы говорит само за себя. Они принципиально несовместимы, несоединяемы как вода с маслом, одно - исключает другое, как и наоборот. Социум появляется, чтобы исчезнуть, но Затворник существует потому, что он существует. Социум измышляет и выдумывает, а учитель Шестипалого знает, как оно есть на самом деле. Да у него нет ответов на многие вопросы, но он побывал за Стеной Мира, знает язык богов, беседует с крысой Одноглазкой. Так ли значима после этого принадлежность к птичьему сообществу, включенность в суету возле кормушки? В «Затворнике» связь с подобными себе носит относительный характер. Обитатели отсека для цыплят - не венцы творения, помимо них есть крысы, люди-боги и кто-то ещё, причём среди крыс можно встретить союзника: чужеродная зубастая тварь ближе по духу, чем собратья по перу и кормушке. Внешнее сходство, вдруг оказывается условным обозначением, за которым прячется пропасть различий. Какая-то связь между Шестипалым и теми, кто его прогнал всё-таки остаётся, куда ж без неё, но социальная пуповина надрывается уже в тот момент, когда Шестипалый понимает, что без социума можно обойтись, а порою даже и нужно. И вот, наглядный пример: Затворник, отрешенно созерцающий движение небесных светил.
А вообще, если про социум, то это ненадолго. Две-три главы, не более. Совсем скоро птичий социум должен исчезнуть из поля зрения главных героев, а значит и читателя. Это слово оказывается уместным, лишь внутри границ одного отсека для цыплят, когда же данный объект исчезает в пасти Цеха №1, то вместе с ним уходит и то, что поначалу казалось чем-то значимым и важным. Правда, несколько позже, когда героям повести придётся не по своей воле вернуться в один из отсеков, там тоже будет свой социум – община верующих, но мы увидим, что автор ставит знак равенства между этими формами объединения цыплят вокруг кормушки и тех, кто ними манипулирует. В первом случае – это Двадцать Ближайших, во-втором, группа первосвященников. Любопытно, что противопоставление Затворника и социума носит односторонний характер. Конфликтогенным оказывается птичье сообщество, причем трудно выделить, кто именно из его отдельных представителей воспринимает Затворника и Шестипалого в качестве врагов народа, а кто просто следует общей, безмолвной воле того же народа, лично не имея ничего против этих цыплят.
Кажется, что Кастанеда о социуме ничего не писал… Но куда чаще он говорил про мир обычных людей, с их глупостью, зацикленностью на себе и глубоко ложным ощущением собственного бессмертия. Да, нередко и такие люди вплотную подходят к черте, отделяющей мир обычных людей от мира людей знания, но не хотят идти за Стену Мира. В книгах Кастанеды таким представлен Хулиан - внук дона Хуана. Этот простой индейский парень, любитель пива, мечтающий о мотоцикле, всегда относился к своему деду как к выжившему из ума старику. Попытки дона Хуана как-то заинтересовать его, привлечь к тому, чтобы сделать своим учеником – потерпели полное фиаско. Но несмотря на то, что до границы отдельной реальности было, что называется, рукой подать, между этими, в общем-то, родными и близкими людьми пролегала невидимая, но непреодолимая пропасть.
Мостом через эту пропасть служит одна простая вещь - осознание собственной глупости, ну или говоря иначе - ограниченности. И Кастанеда пишет, что глупость непреодолима, естественна, что она рождается из того, что есть бытие человека, а потому единственное, что с ней можно делать - это просто ее контролировать. Что же такое контролировать глупость? Самое простое объяснение: помнить о том, что она - неизбежна, вездесуща как воздух; помнить, что глупость - постоянный продукт человеческой ограниченности, побочное свойство всех тех, у кого только два глаза, десять пальцев и одна жизнь. Что же касается людей обычных, то им проще раздвинуть весь мир до границ Стены Мира, чем осознать то, что этими границами реальность не исчерпывается. Впрочем, это не мешает некоторым из них обладать реальной властью, распоряжаясь не только свободой, но даже жизнью других людей. В сочетании с неконтролируемой глупостью это становится по-настоящему опасным не только для обычных людей, но даже для людей знания, вроде дона Хуана.
И все же... С точки зрения дона Хуана даже самые плохие и глупые люди являются одним из аспектов еще более неприятной и могущественной действительности. Они подыгрывают некоему безликому древнему принципу, подражают чему-то непроявленному, но разлитому в воздухе. Впрочем, даже самые старательные и талантливые из них не поднимаются выше уровня жалких подражателей. Как и Двадцать Ближайших в сравнении с директором птицекомбината - они не более чем мелкие, мелочные, мелюзговые тиранчики.
По мнению дона Хуана, мы - заключенные в тюрьме восприятия. Мы не можем не воспринимать. А это, в свою очередь, связано с нашим предназначением как систем конденсации опыта. Мы накапливаем опыт, словно цыплята, набирающие массу в процессе нахождения на конвейере. Очередной шестипалый будет питаться, чтобы жить и расти на радость своему хозяину. Хотелось бы добавить, что мелкие тираны в рамках учения дона Хуана представляют собой не столько условие преодоления Стены Мира, тот социальный трамплин, которым становится пирамида из сородичей для Затворника и Шестипалого, сколько группу спарринг-партнёров, позволяющих испытать себя на прочность.
Разумеется, они очень опасны, но если взглянуть на них с верхнего края Стены Мира, то мелкие тираны предстанут как крохотные детали, куда более огромной и опасной машины смерти. А увидеть в них безликие орудия, детали чудовищной системы, значит абстрагироваться от от ненависти, злобы или осуждения. Кого ненавидеть, презирать или осуждать, если любой из них, лишь деталь, шестеренка? Они – невольники, которые имитируют свободно осуществляемую деятельность. Никто из них не является самим собой. Интересно, что любой из них даже не обладает именем, он - число, порядковый номер. Правда, одного писатель награждает эпитетом – обрюзгший. И все. Сходную позицию занимают и рядовые члены социума. Желая того или нет, они ретранслируют сквозь себя всё тот же принцип, организующий и поддерживающий существующий порядок вещей. Сказанное, допустимо проиллюстрировать примером из фильма "Матрица" братьев Вачовски, где мы видим обычных людей, что внешне свободны, но лишь до того момента, пока в них не внедряются Агенты.
Если весь мир – птицекомбинат, то до поры до времени все было, есть и будет частью этого мира. Уйти от Двадцати Ближайших, значит лезть за Стену Мира. Оказаться там – уходить с конвейера. Это кажется чем-то бессмысленным, напоминая бег по кругу, да ещё с барьерами, но ещё более глупо и бесполезно пытаться изменить мир к лучшему, оставаясь внутри отсека для цыплят. Любопытен образ одного из Двадцати Ближайших, который олицетворяет собой представителя власти, то есть существо потенциально враждебное любому инакомыслию. Он же - прекрасный пример крохотного, мелюзгового тиранчика, пытающегося подражать незримому Директору Птицекомбината. Толстолицый цыпленок предельно серьезен, ему не до шуток. Он может добросовестно отыгрывать навязанную ему роль, но это никак не повлияет на движение конвейера.