Пронзительный монолог знаменитого тренера по фигурному катанию Татьяны Тарасовой о великом отце, который записал обозреватель «СЭ» Игорь Рабинер к 100-летию легенды хоккея в декабре 2018 года.
«Он же не в Большом театре пел, а в хоккейной раздевалке!»
Почему таким успешным в сборной оказался именно тандем папы с Аркадием Чернышевым? Я что, профессионал в этом деле? Папа — он практик. И занимался в основном тренировочной работой. Не только армейцы, но и динамовцы, и спартаковцы все равно на нем воспитаны. У Аркадия Ивановича были другие функции. Но папа с Кадиком находили общий язык — он так его называл. В этой связке у каждого была своя миссия.
Папа, хоть формально и помогал Чернышеву, не чувствовал себя обиженным, поскольку каждый день вел тренировочный процесс, а его игроков в сборной было больше всех. И если он говорил, что Евгений Мишаков с тяжелейшей травмой, практически несовместимой с жизнью, забьет решающий, и поэтому его надо брать и ставить — его брали и ставили. И Мишаков забивал.
Они были двумя разными людьми, но болеющими за одно дело. И отношения с папой у них были очень хорошие, уважительные, кто бы что там ни говорил. Семьями встречались (жену Чернышева звали Велта), выпивали-закусывали. Из рюмочек вино пили. Да-да, из рюмочек! И ко мне Аркадий Иванович как к родной относился. Я же динамовка. И сыновья его для меня — как родные. Мы дети одного поколения. У Тарасова и Чернышева и могилы рядом.
Известно, что папа в перерывах важных матчей, когда команда проигрывала, вдруг мог запеть. «Интернационал», гимн Советского Союза, «Черный ворон»... Мы вообще всегда дома в застольях пели. Этим заканчивался любой вечер. У мамы был хороший голос, и мы с Галькой любили что-нибудь затянуть, и мамины сестры. Я тоже в хоре пела. Вообще, это была традиция в стране. Когда тебя переполняло, когда было хорошее настроение, то очень хотелось петь. И песни военных лет, и многое другое. Нынешние песни не знаю, как можно петь, а вот те — хотелось.
А папа говорил: «Мне медведь на ухо наступил». У него слуха не было. Но он же не в Большом театре пел, а в хоккейной раздевалке. Говорят, что, когда нельзя что-то выразить словами, можно станцевать. Он — запевал. Это тоже прием. Неожиданный. Западающий в душу. Такое приходит мгновенно, это невозможно придумать заранее. Это я уже как тренер вам говорю.
Когда-то Игорь Моисеев говорил, что, когда нет слов, тогда вступает танец. А у папы вступала песня. Потому что она всегда несет ассоциации, и каждый понимает ее по-своему. И она перекрывает волнение, неуверенность в себе. Это гениальный прием. Но сама я им не пользовалась. Все по той же причине — надо придумывать что-то свое.
В Торонто очень просят отвезти в Зал славы какие-то вещи. Хоть шапочку, хоть перчаточку. Постараюсь это сделать. А может, передам книги, которые не переведены на английский. Или копию дружеского шаржа в «Известиях», который нам подарил дядя Боря Федосов, где папа изображен в виде дирижера.
«Артистов у нас в доме не было и не будет!»
После травмы (Тарасова получила ее в юном возрасте, после чего ее карьера фигуристки была завершена, — Прим. И.Р.) я вся была в печали, из которой папа меня вытряхнул. Не позволил долго в ней быть. Хотела танцевать, училась, поступала — и в «Березку», и в ансамбль Моисеева. Но рука моя была как тряпка. И отец сказал: «Иди на каток, помогай своим друзьям. Тренеров нет ни черта. Бери детей — и, если будешь хорошо работать, будешь счастлива всю жизнь». Так и оказалось. Он определил мою судьбу, сказав, чтобы я в 19 лет шла на работу тренером. И это сделало мне жизнь.
До того хотела поступать в ГИТИС на балетмейстерский. Но отец сказал маме: «Артистов у нас, Нина, в доме не было и не будет». Вопрос был закрыт. В итоге я постигала эту науку по ходу своей жизни. Мой муж Владимир Крайнев (выдающийся пианист и музыкальный педагог. — Прим. И.Р.) говорил, что я хорошо слышу музыку.
Смотрела множество балетных спектаклей, была допущена к Игорю Моисееву на репетиции. На всех ступеньках в Кремлевском Дворце съездов сидела, смотрела все по тысяче раз, как и в Большом. Что-то попадало в меня, трансформировалось — в общем, ставила я очень много. Это было и остается моей страстью. И больше всего скучаю по тому, что не ставлю.
Как-то спрашивает: «Сколько ты работаешь в день?» — «Восемь часов». — «А я к Жуку заходил, там работают восемь. И Чайковская работает восемь. Как ты их догонишь? Надо тебе работать по двенадцать годика четыре». А же знаю, сколько можно работать, у меня все ноги отмороженные. Мы же занимаемся на открытом катке. Но уехала из Москвы, была в Северодонецке, в Томске, в Омске, в общем, все время проводила на сборах. Потому что в столице невозможно столько времени быть на катке, на одну дорогу сколько уходит. А там живешь напротив катка, и тебя, кроме тренировок, ничего не волнует — мобильных телефонов, слава богу, не было. Как не было и тренеров по скоростно-силовой подготовке. Ты все делала сама...
На папиных матчах я была всегда. Галя по вечерам училась, а я приходила на каждую игру. И мама тоже. Но он вообще этого не замечал. Это не имело для него буквально никакого значения. И он не делал вид, что не замечал, а действительно не замечал. Он просто про это не думал.
Ко мне на тренировку папа приходил ровно один раз. И ушел. Как нарочно. Я тренировалась с Родниной и Зайцевым, у нас должен был быть прокат. И он пришел к нам на «Кристалл». Как он там очутился? Может, к Анне Ильиничне Синилкиной, директору «Лужников», заходил, не знаю. Но на самом верху над катком был один стул. Почти под потолком. Туда вело много ступенек вверх.
На тренировках всегда была на коньках. Мне так было удобнее, я хорошо каталась и была совсем молодая. А тут опаздывала и выбежала на лед в ботинках. И не сразу поняла, что сверху кто-то сидит. Потом посмотрела вверх. О ужас! Папа. А я — не на коньках. Фигуристы к тому же плохо разминаются. Тоже его не видят. И боковым зрением наблюдаю, как он, не дождавшись проката, уходит. Опустив голову вниз. Я уже была взрослая, но домой ехать боялась. Потому что все это было неправильно. Такого нельзя себе позволять.
Я видела изнанку папиной славы. Как он работает, как отдается. И как страдает. Поэтому с самого начала понимала, что эта профессия — не сахарная. Но было так интересно, так захватывало! В том же Ростове мы с подругой Ирой Люляковой открывали каток — там не было ни заливщика, ни машины. А были только два шланга. И вот мы с ней чистили, заливали лед, потом на нем катались. И так — четыре раза в день. На одну заливку уходил час.
Думаю, что многое во мне, конечно, от природы. Кровь же не водица. Миша Жванецкий писал своему сыну: «Сынок, имей совесть, а потом делай все, что хочешь». Потому что совесть не дает делать как попало. И та же ответственность, которая у меня с юных лет, — она же не из воздуха взялась. А от мамы и папы.
Мама была не слабее папы. Прекрасно общалась с людьми, ее все обожали. Заведовала женсоветом, вела большую работу с женами хоккеистов, которые ее очень любили. Она многие семьи спасла. А скольких людей вылечила от разных кошмарных заболеваний! Не жалела себя. Как и отец, и сестра Галя. У нас вся семья склонна к самопожертвованию.
Папа, красавец отменный, выбирал себе в жены, думаю, из многих. И выбрал маму, и мама служила ему даже тогда, когда он умер. Сидела, перебирала и подписывала каждую фотографию. Помню, ей было 90 лет. Вхожу в ее комнату — и вижу разложенные чемоданы со снимками. И каждый из них, начиная с 38-го года, она подписывает. Кто стоит, где играют, во что, в каком городе. Она все помнила и каждый день выполняла эту работу. Захожу, спрашиваю: «Мам, работаешь?» — «Работаю».
И имя папино она в обиду не давала. Как-то раз дядя Саша Гомельский что-то такое написал, что маме не понравилось. Она ему позвонила: «Сашка, ты вот тут неправильно написал». — «Ну ладно, Нинка, я же не переврал, а, может, что-то позабыл». — «Нет, Саш, звони в эту газету, вставь ремарку. Так не пойдет. Иначе я к тебе приду». Гомельский позвонил, исправился.
Слышала ли я шепот за спиной: мол, с Тарасовой при таком папе все ясно, ей-де дороги везде открыты? А я всего это не чувствовала. Просто пошла туда, где с первого дня стала нужна и счастлива. При том, что папа писал в газете «Правда», что федерация фигурного катания, видимо, обалдела, что доверила молодой девчонке работать в сборной СССР. А просто так получилось, что я взяла пару, которая сразу попала в сборную.
Да-да, папа писал такое. В «Правде». Что меня надо уволить. А что я могла ему сказать? Это было его мнение! Еще не хватало, чтобы я ему что-то говорила. Он-то лучше знает. И более того — это, наверное, было правильно. Я была 20-летней девочкой, которая в танцах, извините, ни ухом ни рылом.
Я не хотела опозорить отца. Это было как бы неприлично — работать там, где папа. Поэтому я никогда не была в ЦСКА. Когда каталась — в «Динамо», когда работала — в профсоюзах.